Реализм

I

Мы скоро сядем на электричку. У меня девять минут ожидания и вечер в приятной, но слегка претенциозной компании на свежем воздухе. А тут эта красная худи. Она действует на меня как мулета тореадора — на быка. Она меня гипнотизирует.

Выдирает из разговора, из мысли. Пленяет все мое внимание. Самое непостоянное внимание в мире. Я вечно что-то ищу.

Нашел. Волны черной, как смоль, челки. Она достает парнишке до подбородка и падает вниз, выбиваясь в центр моей вселенной из-под клятого красного капюшона.

Он не поднимает головы — и вновь скрывается за зданием. Ходит туда-сюда, выныривая из-за угла.

Обычно я смотрю на собеседника. Изо всех сил. Потому что я легко теряю — нить разговора, время для ответа, человека, самого себя… Но в этот раз…

Чтобы заставить кого-то стеснительного вроде меня пялиться вот так — нужно быть по меньшей мере волшебником.

Мой волшебник — в красной худи.

Меня не приструняет ни замолчавший друг, ни то, что я буду пойман, как вор. Не могу перестать — красть взглядом чужого человека.

Что-то меня привлекает. Электризует. Магнитит.

Темп его медленной ходьбы, когда он вышагивает по линии, приставив пятку одной ноги к носку другой. То, как он убирает непослушную кудрявую прядь за ухо. То, как держит телефон обеими руками. Его худенькие ноги в черных брюках на три четверти. Вообще некстати — голубые носки. Белые кроссовки.

Андрей пытается вернуть меня обратно в разговор:

— Ну что? Катя едет.

— Милейшая девушка — Катя, — соглашаюсь я.

Несколько дней назад я сказал: она очень красива. Без задней мысли. Легче простого, когда не рассчитываешь на взаимность. Она достаточно красива, даже чтобы я хотел ей обладать. Но проникся я, когда узнал: она не верит, что симпатична. Ей двадцать семь, и она одна. Я хотел бы завалить ее цветами и комплиментами, хотя вообще не хотел «завалить». Но только после предыстории. До предыстории я был против даже маленькой встречи.

А здесь… Здесь я обхожусь без предыстории. Я бы все отдал за знакомство.

Не могу вспомнить лицо Кати, напомнившее мне лицо юной Джоли. Вместо этого пытаюсь выцепить, высчитать, отрисовать в своей голове черты — его лица. И вижу только, до чего же угольные брови, до чего яркие ресницы. Я не могу отвести взгляда. И провожаю его — за здание. И ловлю — когда он выплывает вновь.

Он переходит на другую платформу. Он ходит по ней все еще медленно, но напряженно. Никак не может остановиться. Звонит по телефону. Убирает непослушную челку… Черт, какие же черные — эти волосы. Неестественно черные.

Поднимаюсь со скамейки на подъезжающую электричку с досадой, с тоской. Я не маленький. Он — встревоженный. И ему со мной не по пути. Но я ищу его, пропавшего из фокуса, в толпе.

Не нахожу.

Исчез, как видение. Навязчивое помутнение рассудка.

И вот мы заходим, садимся. Трогается электричка. Смотрю на небо второй раз за день. Снова из окна. Я здесь всего на пару дней.

А меня уже чем-то задело. Он меня не видел. Совсем. А я несу в себе его живой горячий отпечаток. Злющий след — царапает мне нутро. И я все представляю лицо, которого не разглядел в деталях. Не могу избавить себя от напряженной фигуры, мулетой маячащей перед глазами.

Ну что же в нем было?.. Что такого?.. Он слишком волновался, чтобы заметить, с какой жадностью я смотрел, и дать мне повод задуматься, а я слишком спешил, чтобы разобраться. Внешность? Движения? Склад… чего?

Как это случается? Чтобы кто-то подчинил внимание самого рассеянного человека в мире на все девять минут — выныривая из-за угла на пару секунд.

Какой абсурд.

Вот есть красивейшая девушка Катя, которая считает, что она — не очень. А есть те, кого цепляет в ней все — от челки до шага. И они не решаются подойти, а она даже не знает, не замечает.

Может, кто-то однажды так же смотрел на меня. На Андрея. На любого, кто стоял на платформе.

Я закрываю глаза. Я не могу его развидеть.

II

Сумерки все гуще. Мы ютимся у костра. Я держу в руке бокал с дорогим вином и думаю, что как-то слишком — для шашлыков на свежем воздухе. Но не слишком — для питерской интеллигенции.

Я знаю всех, кроме нее. Катя — да, милейшая девушка. Она безумно красива. Я правда думал, что она работает моделью. И сознаюсь ей. Она толкает меня.

— Я не подкатываю. Честно.

— Он уже пьян, — смеется Андрей. — Трезвый поприличней.

— К тому же, — соглашаюсь я.

Молчим.

Мне все-таки хочется ей сказать:

— Катя, вы знаете, мужчины очень боятся красивых женщин.

Она опять меня толкает.

— Прекратите, — она кокетничает.

— Нет, правда. Как-то иду по улице. А навстречу — мальчик с бабушкой. И мальчик ей говорит: «Я боюсь красоты». Бабушка вела его за руку. Ему было лет пять. Он что-то понял — в свои пять. Он так и сказал: я боюсь красоты. Она спросила: «Отчего же бояться? Ей ведь наслаждаться нужно». И он ответил: «А я все равно боюсь».

Философы — такие люди, что им, конечно, очень нравятся мои рассеянные наблюдения: они вылавливают все, что нужно.

Мы с Катей улыбаемся друг другу. Она смотрит дольше, чем должна. Мне — неловко. И я действительно пьян.

И все-таки, все-таки я могу отвести взгляд… Словно дело не в этом. Словно пленяет не внешность, но деталь. Делаю горячий глоток вина, смирившись, что в этот вечер не расстанусь с образом красной худи и упавшей волнистой челки, которую парнишка прячет за ухо, под капюшон…