I

Ей без конца звонили. На звонки она отвечала спешно и обеспокоенно, словно ее тревожный ум готовился услышать, что с другой стороны трубки случилось ужасное.

Она носилась по кухне. Что-то забывала, что-то вспоминала, подскакивала с места. Она говорила торопясь, торопясь ходила и, похоже, торопясь жила. Но ничего не успевала…

Митя тронул ее за руку и остановил. Голос его был спокойным, уговаривающим:

— Мама, присядь.

Она замерла на стуле только на минуту. Не смолкая.

Весь вечер она живо интересовалась мной — как чем-то увлекающим ее. Делилась. Много. Не стесняясь, не скрывая. Объясняя каждый из своих звонков. Чтобы я смог увидеть мир ее глазами…

Вдруг она снова вспорхнула с места.

И я заметил, как тяжело Мите смотреть на эту суету.

II

Он пошел меня провожать. Может, только от того, что хотел взять паузу. И скрыть от нее, что курит. Выдохнул сладкое полупрозрачное облако — дыма, пара? я в этом не разбирался — уже в дороге.

Слабо усмехнулся:

— И что скажешь?

Мне было нечего сказать.

— О чем?

— О ней.

Я поднял на него взгляд. Пожал плечами.

Конечно, если вот так сутками — тяжело. Но… она мне понравилась. Открытая и добрая. Да, много лишнего, да, от нее… голова кругом. Но я думал искренне:

— Она — замечательная.

Митя смолк. Я сегодня много понял. Не о ней. О нем. Мне показалось: глядя на нее, я угадал и распознал в нем всё. Его застывавший взгляд, его рассеянную улыбку. Нервность его движений — при том, что по характеру, по складу он был довольно флегматичным и спокойным.

И отчего ему так хотелось обороняться? — когда он сказал:

— Обычно спрашивают: «Как ты не устаешь?»

Устает.

— Я такое не спрошу.

Мы шли в молчании. Я — спрятав руки в карманы куртки. Он — морозя пальцы. Мне бы хотелось заговорить с ним. Но я не знал, что произнести. Потому что всё было слишком. «Спасибо, что впустил меня в свой дом, дал посмотреть на свою жизнь». И: «Ты нравишься мне в этой жизни». И: «Ты нравишься мне настолько, что я бы остался…»

Но в таком я сознаться не мог.

Митя спросил меня:

— Ты все еще пытаешься быть вежливым?..

Мне стало смешно. Он заметил — и смягчился.

Я произнес:

— С чего ты взял?

— Потому что ты молчал…

— Было кому говорить.

— Да, она…

Всё, вообще всё рассказала. И мне стало еще смешнее.

Мите вдруг тоже.

— Извини. Она вот так… ее очень много. И она без сна, и постоянно этот движ… Но это лучше… чем когда она стихает…

Я почему-то сразу увидел, как ее приступы бурной деятельности сменялись глубокой безмолвной депрессией — и квартира погружалась в тишину. После такой суеты… я представил, как эта тишина — звенящая — наваливалась на него со всех сторон.

Я посерьезнел.

— У нее не биполярка?

— Биполярка.

Я кивнул. Мне все еще нечего было сказать.

III

Митя проводил меня до дома. Мне казалось, после всего, что осталось между нами этим вечером, он мог сознаться в чем угодно. И почему-то я почувствовал в этот момент, когда он неуверенно застыл у подъезда, что я тоже. Он бы принял от меня любое откровение.

«Мить, я убил человека». Или: «Полюбил»… Что хуже?

Но я сказал:

— Зайди ко мне.

Без вопроса. Вопроса не получилось. Это была просьба, на которую, как я думал, меньше шансов ответить «Нет» и «Может, в другой раз».

Мы поднялись на мой этаж. Я открыл квартиру. Кивнул ему, впуская внутрь. Закрыл дверь. И пронаблюдал, как медленно он оборачивается ко мне.

— Бартер? — спросил он. — Чай на чай?

Я перенял его усмешку.

Чай на чай. Но у меня потише.

IV

Думал, что схвачу его еще в прихожей. Но не посмел даже приблизиться.

Он разделся. Поставил обувь — ровно, поправив. Теперь я замечал, как много в доме, где она суетилась, ему приходилось выучивать… Она не кричала, но постоянно впадала в тревогу, вопросительную, беспокойно-испуганную. Он был хорошим сыном. Пытался сделать всё, чтобы облегчить. Помочь по дому, порадовать оценкой… Он не был правильным во всем. Но в этом — был.

Утомительная жизнь. В состоянии боевой готовности…

Я слабо коснулся его плеча, направляя в кухню. И попытался пошутить:

— Здесь две комнаты. Заблудился?

Он обернулся:

— Зачем тебе две? На будущее?

— Думаешь, у меня есть будущее?

Он рассеянно улыбнулся. Он был моим единственным ровесником, который не врубался в шутки про период между двадцаткой, когда ничего не представляешь из себя, и тридцаткой, когда уже что-то да надо представлять, но ты еще морально не готов. И он был единственным человеком, с которым мы никогда не смеялись — так, чтобы ломило скулы и болел живот. И я спрашивал себя: почему он меня задевает?

А он спрашивал меня что-то обыденное и простое:

— В какой ты?.. комнате.

— Провести тебе экскурсию?

Он слабо улыбнулся. И я решил, что можно. Обогнул его, добрел до спальни. Включил свет. Озарил бардак.

— Здесь.

Он подошел и прислонился к косяку, оглядывая наваленные вещи. Бросил на меня смешливый взгляд.

— Ты не часто приводишь гостей?

— Заметно?

Он удержал улыбку, опустил глаза. Значит, заметно.

— Осваивайся. Я поставлю чайник.

Я тронул его спину. С легким одобрением. Подталкивая к «осваивайся». Я постоянно его касался. И постоянно слишком поздно осознавал.

V

Чайник я поставил. А Митя не явился. Пришлось за ним вернуться. И увидеть, как он изучает мой дом, мои вещи, мои книги, сваленные в кучу прямо на полу. Без стеснения. И я вдруг понял в эту минуту, за что он так нравится мне.

Никто другой бы не остался — так. Повесив на подлокотник чужого офисного кресла свой свитер. В моей квартире было намного теплее, чем у него.

Он «заправил» кровать, прежде чем сесть. Повертел в руках увесистую «Дюну».

Я сказал:

— Ничего из нее кирпич. Можно кого-нибудь травмировать.

Он слабо усмехнулся.

— Интересно?

— После первой книги уже не очень.

— Так всегда?

— Не всегда. Но обычно.

Митя попытался почитать. Но на любителя фантастики он не был похож. Для нелюбителя там тарабарщина.

Он решил облегчить себе жизнь и спросил:

— Твой любимый момент?

Я упал на кровать с ним рядом, на живот. Так, что он невольно вздрогнул. И сказал:

— Дай-ка подумать.

Я показательно озадачился. Повернулся набок, подперев рукой голову. Отрыл в памяти первую попавшуюся сцену — поувесистей. И уточнил:

— А спойлерить можно?

Он тихо сказал:

— Я не боюсь спойлеров…

— А чего боишься?

Митя опустил взгляд. Не отшучиваясь. И не отвечая всерьез. И я решился что-то разбить между нами. Своим голосом. Не ко времени и не к месту.

— Короче, сцена: страшный жирный мужик чуть не умирает от зуба врага…

— Что?

— Да. Ядовитый зуб. Там такие приколы. Но суть в чем: он чуть не умирает, поэтому ему приспичило. Почувствовать жизнь. Чуть ниже пояса.

Митя закрыл глаза рукой: ему постоянно было стыдно, когда я вкатывал в разговор свою пошлятину или еще хуже — матерился. Поэтому продолжил я, уже не глядя на него.

— И вот мужик говорит: «Приведите мне того мальчика… с очаровательными глазами… и как следует накачайте его наркотиками, у меня нет настроения бороться с ним». Потом автор пишет: да, тот мальчик с такими очаровательными глазами… как у главного героя. Главному герою пятнадцать. И уже в следующей главе автор решает просветить, что тот мужик — его дед.

Я поднял взгляд. Митя не решил — смеяться или морщиться. Еще он не понял:

— И что тебе в этом понравилось?..

— Я люблю шокировать людей. Время от времени. Удалось?

Митя отдал мне книгу, как отверг. Меня — больше, чем книгу. Мне не стало совестно — ни вдруг, ни вообще. Но я удержал его за футболку и попросил не уходить:

— Нет, подожди. Я скажу серьезно.

Он обернулся. Чтобы дать мне второй шанс. Меня это рассмешило. Я отпустил его и откинулся на спину.

Спросил, как много пояснять:

— Ты фильм смотрел?

— Слышал…

— Ладно. В общем, героя отправляют на очень скверную планету. Там сплошь пустыня. И живут люди, для которых главное сокровище — вода. Они ходят в специальных «кондескостюмах», которые перерабатывают их собственную воду. Например, пот. Костюмы сохраняют эту воду и позволяют употреблять заново. Я не знаю, сколько циклов подряд. Но факт в том, что им без этого не выжить, потому что воды нет вообще. Ее собирают из воздуха по капле, из росы… Из тел павших товарищей. И вот однажды один тип из местного народа приходит к людям, у которых этой воды — в достатке. Целые океаны, как у нас. Огромные водопады. Ливни. Грозы. Понимаешь? И вот этому типу, который даже представить такого не может, предлагают союз. И, короче, за круглым столом сидит всякая элита, а он, соглашаясь на союз, плюет на этот самый стол. И люди отклоняются назад.

— А он отдал им самое дорогое…

— Да. Воду. Мне это зашло. Разница культур. Когда сталкивается что-то такое масштабное — и позволяет понять, из чего мы сделаны.

Я помолчал немного. И спросил тише:

— Из чего сделан ты?

Последние месяцы я собирал Митю, как собирают паззлы, в своей голове. Меня это увлекало. Может, я просто такой человек — собирающий воедино. Что-то, что ускользает, и что-то, что рассыпается. Не зная зачем.

Я сказал ему:

— Хочу выдать еще одну премерзкую историю. Вынесешь?

Он усмехнулся:

— У меня есть выбор?

— Ты же не в плену…

Я посмотрел на него, на его ровную спину, на белую шею. Поднял руку — чтобы уронить обратно, коснувшись воздуха рядом с ним. Он настолько не в плену, что иногда… невыносимо.

— Можешь сказать мне: «Замолчи».

Но он повернулся лицом и сел удобнее, подогнув под себя ногу.

— Ты уже начал…

— Тогда потом не жалуйся.

— Напишу о тебе плохой отзыв… где-нибудь в интернете.

— И ни одна девочка не позарится.

Он снова усмехнулся. Но ничего не ответил.

— Ладно, — сказал я. — Мне нравится одна притча. Приходит европеец к аборигенам, чтобы изучать их культуру. И застает похоронную церемонию. Он ужасается: «Вы что, поедаете своих мертвых?» Аборигены не понимают, что его смущает: они отдают дань уважения. И они спрашивают у него: «А вы, белые люди, что вы делаете со своими мертвыми?» Европеец отвечает: «Хороним их в земле». И аборигены ужасаются в ответ: «Чтобы их поедали черви?!»

Митя поковырял корешок книги и сказал мне со слабым укором:

— Одна история краше другой…

Стало смешно.

— Из чего сделан я?

Митя спросил:

— Из чего?

— Из историй. Одна краше другой…

Он прыснул. И я, поглядев на него еще мгновенье — как на что-то недоступное, сел в постели.

— Идем.

VI

Мать позвонила ему сразу, как мы вошли в кухню. Он вдруг опомнился, что не предупредил ее. Остался стоять. Прислонился к стене спиной.

Назвал мое имя:

— Я зашел к Леше.

Трубка заволновалась. Но не так, чтобы читать нотации, а так, чтобы узнать, что все в порядке. С готовностью — отдать, пожертвовать мне Митю. На этот вечер. Между делом она торопливо расспросила, как и когда Митя пойдет домой. И, лишь выяснив все мелочи, отпустила его с беспокойным сердцем.

Он вздохнул и, посмотрев на меня, виновато улыбнулся. Но для меня это не выглядело стыдно и неловко. То, что она с ним нянчилась. Да и к слову, может, не она с ним. Меня не отталкивали странные семьи, странные люди…

Мне было интереснее:

— Как ты забыл ей позвонить?

Он ничего не сказал. Был очень занят? На «экскурсии»…

Вообще, мне нравилось, что, если ему звонят, он отвечает, позволяя остаться с ним. Мне нравилось, что он остается. Меня это подкупало. Я, наоборот, разделял своих людей и разговоры с ними стенами. Или временем. Чтобы запираться с человеком один на один. Митя был другим… наверное, в нее.

Он посмотрел на меня. С какой-то непроизнесенной мыслью. С незаданным вопросом. Я налил ему чай. Положил одну ложку сахара без горки. Поставил чашку. А сам отошел к кухонной тумбе, чтобы прислонится к ней. Я не очень хотел пить. Мне редко что-нибудь хотелось. Так же сильно, как быть с ним. Или хотя бы чуть слабее…

Митя наконец сказал:

— Я понял, что меня смутило. Когда вы говорили. Ты только слушал… так… не знаю. Всё воспринимал… и ничему не удивлялся. Это как история про ту планету. Ты знал о «разнице культур»…

Знал. Заранее. Но Митя не совсем попал. Я пытался разглядеть его — в ней. Больше, чем ее саму. Я наудивлялся в нем, а в ней мне всё было знакомо…

Но я бы не признался. И решил свести разговор к шутке:

— Как думаешь, какая у нее планета? Точно не пустыня. Там, сто пудово, небольшая сила притяжения… Ну знаешь…

Ее не заземляет. Этого я не добавил. Только неловко улыбнулся.

И спросил:

— А на твоей?

Митя взял в руку чашку и откинулся на спинку стула, прислонившись затылком к стене. Он помолчал немного. А потом вдруг сделался пристыженным — собственной мыслью. Он сказал:

— Я вспомнил почему-то «Интерстеллар»… Когда герои сели на планету, всю покрытую водой. Было неглубоко. Вот так, — он показал по щиколотку, не опуская взгляда. Взгляд у него опустел. — Потом на горизонте показались горы. А через секунду стало ясно, что это волна…

Я оценил метафору. Звучало как пиздец. Но у меня не лучше.

— Моя планета — топь. Болота вперемешку с манграми.

Взгляд у Мити стал осмысленнее и прямее.

— Мангры — это что?..

— Это деревья. Они половину жизни сидят в воде по пояс. Много запутанных корней.

Митя меня утешил:

— Какие-то отстойные планеты…

Он это запил. Как тост…

Я усмехнулся.

— Не поспоришь… Ты бы какую создал? Лучше.

Митя даже не попытался:

— На Земле неплохо.

Я сказал:

— Лентяй.

Он не стал отрицать, только стрелки перевел:

— Ну а ты?

— Я еще хуже: я б вообще не создавал. Это надежней.

— Почему?..

— Нет человеков — нет проблем.

Он криво улыбнулся. И подумал вслух:

— Никто не пустит бомбы…

— Никто их даже не создаст.

— Не скучно?..

— С бомбами тебе занятней?

Митя рассмеялся. И решил:

— Из тебя не очень бог…

— А из тебя?

— А из меня вообще не выйдет…

— Почему?

— Я без фантазии.

— Ну это, скажем честно, лучше, чем ума — палата.

Он посмеялся и умолк. И я как-то с опозданием вспомнил, что, может, не надо было так… хотя душевные болезни — разные. И может, биполярка — больше про нервную систему, чем про душу.

Я сменил тему:

— Хочешь вопрос на миллион? Классический.

Митя уже знал меня, поэтому сказал:

— Посмотрим…

— Для чего бог создал человека? Для счастья или для страдания?

Я постоянно заставал его врасплох этой фигней. Не ради философии, но ради разговора. Внезапные выпады — в сторону расслабленных и безоружных. Посреди любой трескотни, которая даже не по душам и не под градус.

— Не знаю, — сказал он. — Может, чтобы понять…

— Для счастья или для страдания?

— Нет, в целом… Для чего.

— Сначала он, значит, насотворял, а потом присел в раздумьях: «Блять! Ну для чего ж я создал человека?»

Митя сдержал улыбку и сказал мне:

— Это не к богу. А к тебе. Он тебя создал, а ты уж сам присядь и думай…

Ну я присел. Поставил на стол локоть, демонстративно уложил отяжелевшую от мыслей голову на руку. Я смотрел прямо на Митю. В его глаза. Они были цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне.

И ни хрена наутро не напиться. И вообще…

— Блять, — с глубоким вздохом выдал я, — для чего меня создал бог?

Митя закрыл чистый прозрачный цвет рукой. Я посмирнел. Но только потому, что Митя показался мне стесненным. Особенно когда провел пальцами по брови. Затем он похлопал по карманам. Вышло нервно.

Он спросил:

— У тебя можно курить?

Это был под, а не сигареты. От него вообще не пахло табаком. Митя мог делать что хотел.

Но мне стало занятно:

— Так думать легче?

— Нет, просто успокаивает…

— Нервничаешь?

— Когда ты говоришь со мной про бога?

— Вот черт.

Митя улыбнулся. Потом затих. И почему-то замер, посмотрев на меня. Он ощупал взглядом мое лицо, как слепой — пальцами. Это длилось несколько секунд — почти что вечность.

И я успел подумать вслух:

— Будешь на меня так пялиться — решу, что собираешься поцеловать.

Он закрылся рукой. А потом забрал назад волосы. И снова поднял глаза. Такие… почти отчаянные.

Нет, ну либо взаимно, либо будет исповедь… с надрывом.

Я потребовал серьезно и тихо:

— Ну?..

Он помедлил. Потом порывом потянулся ко мне через стол и коснулся пальцами моего плеча… Но вдруг застыл на полпути. Я не понял отчего… Мое офигевшее выражение остановило? Или то, что расплескался в чашке чай…

Он беспомощно опустил голову.

Я поспешил сказать:

— Ничего.

И поднял его лицо, прежде чем он передумает. Мне казалось, если этого не сделать сейчас, то, упустив момент, можно не сделать вообще. Я поцеловал его в губы, и он замер.

VII

Я лежал с ним в развороченной постели, подперев голову рукой. Смотрел, какой он. Успокоенный.

Он предложил мне затянуться.

Пришлось ему сознаться:

— Я никогда не пробовал курить.

— Серьезно?

— Да.

— Почему?

— Я скучный.

Митя не поверил. А потом мягко спросил:

— Придется совратить тебя?..

Я засмеялся.

— Ты лежишь в моей постели, ты — уже.

— И буду дальше портить…

Было бы кого. Я притянул к себе его руку и попробовал вдохнуть пар, или дым, или что бы там ни было… В горле запершило. Я держался, чтобы не закашлять: это казалось мне банальным. Кашель казался мне банальным. Вот так.

Никакой затяжки у меня не вышло. Вышло в нос и пустоту.

Митя выдал:

— Дилетант…

— Нет, хуже. Дилетант — это любитель. Кто-кто, кто умеет на любительском уровне. Это когда-то было хорошее слово. Или могло бы быть.

У Мити зазвонил телефон. Он вылез из смятой постели. Мне понравилось, что она совсем его не трогала. Пыль, разбросанные книги и побросанные вещи — его не трогало ни-че-го. Он пролавировал между ними, нашел телефон по звуку, а потом вернулся и упал обратно на кровать.

В трубку он бессовестно сказал:

— Я пролил чай. Сижу тут без штанов.

Я чуть не покатился со смеху и прикусил костяшку указательного пальца. А когда он отключился, я напрягся. Мне было бы такое не просеять, чтобы отделить правду от вымысла.

Он что-то заметил в моем взгляде и сказал:

— Это лучше, чем если она будет думать, что я остался с тобой пить…

— Сказал бы, что остался со мной спать.

Он хитро улыбнулся.

Я восхитился:

— Лжец.

И тут же потребовал откровенности:

— Какая твоя самая большая ложь?

Митя задумался:

— Кроме того, что я натурал?..

Я улыбнулся.

— Кроме.

Он посерьезнел. Потом чистосердечно выдал:

— Ну… я постоянно вру. Но это моя самая большая правда…

Митя меня тревожил — и в хорошем смысле.

Я сказал, что всё:

— Прощаю.

Он уронил голову на подушку, рассмеявшись, и лег набок. Уложил руки под голову. Начал перечислять:

— Я вру, что она вкусно готовит, и вру, что слушаю ее. Я врал, что мне нравится учиться, и вру, что нравится работать. Меня тошнит от жизни, еще иногда от нее. Однажды я соврал, что остаюсь у друга, и надрался в парке. Потом действительно пришлось остаться у друга, потому что я мучился до вечера с похмельем…

Мне было смешно и жаль. Но все, что я мог сказать:

— Она правда не очень готовит…

— Я знаю.

Мы засмеялись. Он уткнулся носом мне в ключицы. Как спрятался. Потом показался. И сказал:

— Твоя очередь — на исповедь.

— Ну как на паперть…

— Да. О чем ты лгал больше всего? Кроме того, что тебе не понравился момент, где автор говорит, что старый пидор — дед мальчишки?

Я захохотал. И понял, что ни за что не стану оправдываться.

Потом я попытался что-нибудь выхватить из памяти… И усмехнулся. Самая большая ложь…

— Мои родители знали, что я прогульщик. Я врал учителям, что болен, но батя врал со мной. Мать была с нами в сговоре, хотя и не врала. Она сказала мне: «Пока хорошие оценки, делайте что хотите». Поэтому я вырос распиздяем и как-то год врал, что работал, но когда постоянно нет денег, врать про работу становится все сложнее…

Митя закрыл глаза рукой.

Я сказал:

— И меня, кстати, тоже тошнит от жизни. Но этого я не скрываю. Обычно я скрываю что-то посложнее. Например, что люблю давать в задницу. Это явно посерьезней. На кухне с мамой не обсудишь… Даже с твоей.

— Особенно с моей. Она сразу проинструктирует. Ну вдруг… не получится отговорить…

Я решил:

— Это, сто процентов, был бы лучший инструктаж…

Митя засмеялся. И почти сразу замолчал. Мне было странно, как быстро он остывал — от веселья. Сбрасывал с себя.

Он был слишком серьезным для меня. Может, поэтому я вынес на свет — в полумрак комнаты — то, в чем никому не сознавался:

— Я прошлой зимой хотел пойти на фронт. Но не за что-то. Я просто устал, что мне все время пусто. Мне казалось: там — настоящее, а здесь — нет. Может, из самых больших лжей — моя жизнь хуже всего…

Митя пропустил исковерканное слово. И спросил:

— Тебя не взяли?

— Да. Я в свое время откосил со справкой. Но это было не с целью откосить. Это вообще было без цели.

— Без цели — и со справкой?

— Да.

Я не стал говорить о неудачной попытке свести концы. Митя догадался сам. Я понял, потому что он сказал:

— Но у тебя всё есть…

— И было.

— И почему? Депрессия? — он, может, первый у меня спросил это серьезно.

И я вдруг усмехнулся, вспомнив…

— Как-то одна женщина за сорок… с чувством, с таким прямо убеждением проговорила мне: «А ведь у котов тоже бывает депрессия». Я сидел с каменным лицом. Она тоже. Мы смотрели друг другу в глаза. И потом она добавила уверенно: «Да-да»…

Митя прыснул. И спросил:

— Сказал ей: «Мяу»?

Я захохотал.

А потом умолк — погаснув так же быстро, как он.

Может, настало время спросить. Что-то пафосное типа «Из чего же я сделан?» или «Для чего, черт бы его побрал, меня создал этот поганый бог?»

Но мой вопрос был проще:

— Возьмешь меня таким?.. Могу мяукнуть…

Митя помолчал. А потом уточнил:

— Как лучше тебя взять? Буквально или в целом?

Это понравилось мне в нем больше всего.

VIII

Наутро, когда Митя говорил с ней по телефону, я, пялясь на него, хотел предложить: «Позови меня надраться в парке». Я бы заткнулся, чтобы выпить. Я представлял нас ночью. Глядя на звезды, я бы выдал: «Тошнит от жизни». Он бы сказал: «И меня тоже».

План на вечер. Почти план на жизнь.

Митя закончил говорить, сцапал последний кусок бутерброда и порывом вскочил мыть руки. Это у него было в нее. Он опаздывал. Неведомо куда. Воскресенье. Я посмотрел на время — утро, десять — и лениво отпил из кружки.

Когда я оказался в коридоре, он уже накидывал куртку. Я подошел, чтобы его поцеловать. Но вместо этого спросил:

— И что ты спиздил?

Он растерялся.

Я сказал:

— Ты сбегаешь как вор.

Тут он остановился. И застыл… капитально. Случилось перевоплощение. Из ветра в человека.

Я сунул ноги в ботинки, взял куртку. Кивнул ему на дверь.

— Пойдем.

— Куда?..

— Мне надо в магазин. Тебе — домой. Объяснять, почему на твоих джинсах нет пятен от чая.

Митя ответственно прикинул:

— Застирал. Она же всё проговорила.

— И вор, и лжец…

Митя остановился, приоткрыв дверь. И встал ко мне вполоборота.

— Возьмешь меня таким?

Я все-таки его поцеловал.

— Таким — охотней.

I

Митя просочился в мою квартиру, как к себе домой, повесил куртку, поставил ботинки, потом их поправил. Без предисловий объявил:

— Она затеяла перестановку. Ночью.

Стало смешно.

Митя выглядел уставшим. Я попытался удержать его… Но мой ветер выскользнул из-под руки и проник в комнату.

Вдруг он вернулся, приблизился вплотную, оправдался:

— Умираю как спать хочу.

Поцеловал, прикусив мне губу. Засаднил где-то под кожей.

Спросил:

— Я полежу немного у тебя?

— Всё что захочешь?

Митя расплылся:

— Ты под каблуком…

— Не проецируй.

Он смиренно сказал:

— Я-то — точно. Чувствую себя растоптанным…

Я прыснул и отпустил его — на кровать. Он и впрямь свалился почти замертво. И я упал вместе с ним. Посмотрел на него с тоской. Он выдохнул — и тяжело, и облегченно. А затем притих… И я достал телефон, чтобы его не лапать. Хотя мне очень хотелось зацеловать тугие проступающие в вороте рубашки ключицы и опуститься губами ниже.

Я держал себя в руках. И улыбался как кретин. По правде говоря, это мне тоже нравилось — в нем, с ним и в целом.

Он не вешал на меня своих проблем. Хотя исправно носил их мне. Он постоянно крал минуты и часы — на эти встречи, даже если у него не было ни времени, ни сил. И я отдавал ему пространство, делил свое пространство с ним. Мы находились рядом, и всё становилось каким-то более осмысленным. Терпимым. Почти жизнеутверждающим.

Я втрескался. Мы оба это знали.

II

Когда Митя зашевелился рядом, мой телефон валялся выключенным. Как и я. Митя усыплял меня. В хорошем смысле. Мои бессонницы с ним проходили. Как и желание ворочаться в постели. Он усмирял во мне тревогу, которую я сам себе не мог объяснить.

Я проснулся от того, что он потянулся в моих руках. Стало очевидно, что я опять бессовестно присвоил его во сне. В трезвом рассудке я старался лишний раз давать ему свободу. Но что-то внутри меня отчаянно хотело его всего. Еще ближе, теснее и крепче.

Он выпутался из моих рук и сел. Проверил время и пропущенные. Набрал ее номер. Слез с постели, пошел в кухню. Я слышал, как он наливает себе попить. И вспоминал его глаза. Цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне…

Я понял, что у меня в горле пересохло. Внезапно замучила жажда. Желание. Зной.

Митя ко мне вернулся. Поставил стакан с водой на пол. И впутался обратно — в мои руки. В близость.

Он спросил:

— Хочешь пить?

Я кивнул.

Он сказал:

— Я тебе принес.

И потянулся за стаканом.

Я перестал понимать, в какой момент мне начало нравится всё. Всё, что в нем есть. Всё, что к нему прилагается.

III

Митя лежал уставший и тихий. Но уже не спал. Я взъерошил ему волосы. Он усмехнулся. Поправил. Я поправил тоже.

Потом спросил, что у него случилось, и нечаянно расплылся, хотя это был полный абзац:

— Перестановка ночью?

Митя отозвался почти сонно. Он промычал:

— Угум…

— Ты помогал?

— Я терпел…

Я засмеялся.

Митя сказал:

— Потом я проснулся по будильнику в полшестого. И она ко мне заглядывает, говорит: «Митя, ты уже не спишь? Я постучу»… Я на работу собирался с вот такой головой…

Митя попытался показать. Я прижал его ладонь своей рукой, возвращая его голове хороший правильный размер. Поцеловал.

Спросил:

— А ей не на работу?

Митя выдохнул почти трагично:

— Отпуск…

Я не выдержал. Поржал. Но тут же сказал:

— Я правда сочувствую.

— Я знаю. У тебя эти защитные реакции…

Я не понял:

— Что за наезд?

— Ты часто смеешься над всякой жестью.

— Не плакать же.

— Вот.

— Кроватный психолог. Хочешь полечить мне душу?

— Путь к душе лежит через постель?

Я прошептал ему по секрету в ухо:

— К моей иногда вообще через жопу.

Он отвернулся и закрылся рукой. Ужасная шутка. Но я продолжил:

— Когда ты меня трахаешь, я даже чувствую, что приближаюсь к богу.

— Это кодовое слово для оргазма?

— В чем еще искать бога?

— В смирении.

Я поржал:

— Очень похоже на тебя.

Он смирился. Давно. И сказал:

— Не поспоришь…

Я снова засмеялся.

Он заговорил серьезно:

— Она заказала комод. Разобрала письменный стол, со всеми ящиками и с коробками под ним. Обставилась коробками. Вокруг бардак… Она в нем пожила два дня. И вдруг ее приебнуло. Она мне заявила: «Я не могу засыпать как на вокзале». Было одиннадцать вечера.

Я не понял:

— При чем тут вокзал?

Митя сказал:

— Без понятия…

Он взял телефон.

Некоторые люди постоянно проверяют время. Другие — оповещения. Митя проверял ее звонки.

Пока что было тихо. И он вспомнил:

— У меня, кстати, две новости. С какой начать?

— Давай с плохой?

— Да они обе…

Я засмеялся:

— Начни с меньшего из зол.

— Надо забрать посылку.

— Почтой?.. Боже… А что хуже?

— Ей не удалось собрать комод.

Я уже прошарил, что в любой сложной ситуации мы спешим на помощь, как Чип и Дейл. И к комоду тоже мы неизбежно присоединимся.

— Ясно, — сказал я. — Только я мебель не умею собирать.

— Я тоже. Но там есть инструкция, и у меня когда-то было лего…

Я захохотал.

Когда он смешил меня, я чувствовал, как стрелочка на спидометре моего «втрескался» перескакивает со ста на сто двадцать. В эти моменты я нуждался в нем физически.

Я забрался на него сверху. Чуть позже, чем руками под его рубашку. Чуть раньше, чем языком — в его рот.

Раздался звонок.

Я выдохнул ему в губы. Он выдохнул через нос. Под моими ладонями тяжело поднялась и опустилась его грудь. Я прижался лбом к его лбу.

Спросил:

— Не бери?

Если бы он мог, он бы не взял. Но он не мог.

Она начала рассказывать. С порога. Он едва вставил «Да?». Трубка зазвенела ее голосом, и я стек с Мити набок. Проверил, насколько он твердый, через джинсы. Хотел облегчить ему участь, расстегнув их. Он убрал мою руку.

Я решил: настало мое время для смирения. И взялся за свой телефон. Отвлечься.

— Я у Леши.

Я слышу заранее:

— Леше — привет.

Он горячо шепчет, обжигая мне ухо:

— Тебе привет.

Телефон почти выпадает из моих пальцев. Но я усмехаюсь:

— Ей тоже.

Он долго слушает. Потом роняет голову мне на плечо. Потом порывается подняться, отключившись. Я ловлю его.

— Митя…

И он облегченно, успокоенно ложится рядом. Заглядывает в мой экран.

— Хочу татуировку, — объявляю я.

— Зачем?

— Напишу: «А + М». Как на заборе.

— Почему «А»?

— Алексей.

— Тогда «А + Д»?

Я завис. И вспомнил:

— Ты Дмитрий?

— Представляешь?

Я честно сказал:

— Нет.

Он улыбнулся. Потом спросил:

— Хочешь меня увековечить на себе?

— Упокоить. Это как успокоить, только без одной буквы и с оттенком драматизма.

— И жути.

Я соглашаюсь:

— И жути.

Его дыхание опаляет мне кожу.

Я гашу экран.

— Возьми меня сначала? Потом — куда захочешь.

Он поправляет:

— Куда не захочу.

— Тем более.

Веский повод для секса, мне кажется. Митя со мной согласен.

Поэтому мы опаздываем.

IV

Митина тетка съездила на море и отправила любимым сестре и племяннику тяжелую посылку. Отстояв на почте девять кругов ада, мы тащили эту посылку по очереди, потому что груз оказался едва выносимый. Мы гадали: что такое тяжеленное можно запихать в такую… относительно маленькую коробку?

Камни.

С пожеланиями. И магическими свойствами. На удачу, для здоровья, для потенции. И три штуки, на которых было написано: «Димино счастье», «Полинино счастье» и даже «Лешино счастье». Боюсь, последнее меня покорило.

Я сдерживал хохот.

Вслух сказал:

— Такая щедрость…

Получилось почти без сарказма.

Митя сидел, закрыв лицо рукой. И, кажется, больше не мог смеяться.

И даже его мать согласилась:

— Да, это, конечно, очень… в ее духе.

Митя сполз вниз на кухонном диване. На столе перед ним стояла эта коробка. И я чувствовал, как безумие обступает его со всех сторон. Мне было его очень жаль, поэтому я все-таки рассмеялся.

— Простите.

V

Мы остались с ночевкой. Я никогда не говорил Мите, встречая его рассеянный, вопросительный взгляд, что всё путем. Мне, в общем-то, нечем занять время, когда нет работы. Только разве книги читать, закупленные в таких объемах, что хватит на всю жизнь — и после смерти. Но чтение в таких количествах сводит с ума. Особенно, когда заканчивается еще одна «последняя» страница, а вокруг — всё то же, что было до «первой».

С Митей стало лучше. Наполненнее. Понятнее. Тверже.

Появилось много суеты и собственных историй. История с камнями стояла на вершине. Я мысленно поместил ее в рамочку и улыбался.

Вокруг нас царил бардак под названием «комплект для сборки». Я пытался найти нужные болты, а Митя смотрел на меня как на душевнобольного. С таким горьким и надрывным состраданием…

Я не понял:

— Что у тебя с лицом?

— Меня беспокоит, что ты выглядишь счастливым…

Я ответил:

— Беспокойства — это у тебя в нее.

Митя тяжело замолчал, и мое счастье как-то поубавилось…

Я спросил:

— Может, выпьем? Под такое дело.

Он сказал:

— Слава богу…

Потому что я предложил.

VI

После второго бокала дело пошло лучше, после пятого — хуже. После шестого я устал притворяться, что комод интересует меня больше Мити — и бессовестно, но все-таки тайком начал касаться.

Он запер дверь в свою комнату, повернул к себе спиной и прижался бедрами. Иногда его стояк я расценивал как благодарность — за мою лояльность к чужому безумию.

Алкоголь развязывал мне руки, а Мите — язык. Он болтал какую-то чепуху про то, что иногда ему кажется, будто у меня кто-то есть.

Он пристроил меня к подоконнику и заставил прогнуться в спине. Я смотрел в окно — на вечереющий город, а потом опустил голову, прижимаясь лбом к ледяному стеклу. Между его толчками я перечислял, кто все эти люди, с которыми ему приходится меня делить:

— Нил Стивенсон, Герберт Уэллс, Конни Уиллис, Дуглас Адамс, Энди Вейер, Мэри Шелли, Роберт Силверберг…

Я перечислял, пока не понял, что, если не заткнусь, начну слишком громко стонать.

VII

Наутро, когда в кухне заиграла музыка, я чувствовал себя так хреново, что боялся взглянуть, насколько состояние комода хуже, чем мое.

И удивился, проведав его:

— Не так уж плохо…

Хотя нижний ящик перекосило по диагонали. Но это не мы виноваты, а хиленькие направляющие. И это не из разряда «жизнь такая». Это из разряда «дешевая мебель».

Митя даже не заставил себя смотреть. Он зашел на кухню, вытерпел объятия от пританцовывающей матери. Посмотрел на коробку с камнями… и отказался от завтрака, сознавшись, что его тошнит. Я знал: от обстоятельств — больше, чем от похмелья.

Митя пообещал:

— Я закажу направляющие…

Она ответила:

— Спасибо, Митенька.

Мы уходили из громыхающей квартиры под наставления и взволнованный треп. И Митина мать долго уговаривала меня всех простить и понять. Ее, сестру, камни, комод…

Я улыбнулся:

— Всё в порядке.

VIII

Митя сел у подъезда и закурил. Он молчал минут пять. И дышал. Подом больше, чем воздухом. Он закрыл глаза. И сказал:

— Каждый раз после подобных выходных… когда я вспоминаю, что завтра снова на работу и всё становится таким невыносимым, я думаю: когда ты скажешь, что с тебя хватит?..

Я прыснул.

— Да ладно, было весело, не драматизируй.

Я забрал у него под и вдохнул. Он усмехнулся. И вдруг выдал почти что в небо, почти что не мне:

— Иногда я думаю, что из всей моей семьи ты — самый сумасшедший…

После этого мы оба начали стараться меньше улыбаться, потому что усиленно делали вид, будто он не признался мне, что я стал частью его семьи.

I

В какой-то момент Митя перестал оставаться на ночь и начал возвращаться домой. В смысле — он начал возвращаться домой к нам.

Мы не съехались совсем. Он всё еще как будто был в гостях, он всё еще ради приличия катался к матери, но обычно сразу после — приезжал ко мне. Она уже, конечно, начала подозревать… и даже как-то завела разговор, что Митя честно может ей сказать про девушку, ему давно пора, чего стесняться.

Он сказал:

— Если бы она знала…

Я спросил:

— И много стесняешься?

Он уточнил:

— С тобой?

Со мной он уже не стеснялся ничего. Кроме неловких попыток убраться. Однажды я застал Митю за постыдной борьбой: она касалась моих книг. Иногда я прямо видел, как же сильно ему хочется собрать их все и расставить по местам в алфавитном порядке. Или хотя бы по жанру. Или по цвету обложек. И, может, даже бережно их протереть от многолетней пыли.

Мне кажется, в основном меня спасало то, что полок у меня не хватит. К тому же, иногда там лежат вещи поважнее. Например, волшебный камень с моря для потенции.

Тарелкам повезло гораздо меньше: они теперь стояли по размеру. И по цвету. Но если посуду мыл я, вносился элемент художественного беспорядка. Я отходил и считал: сколько минут понадобится, чтобы Митя всё поправил?

Не набиралось даже одной.

Он иногда замечал мой смешливый взгляд — и не знал, куда деться.

И однажды спросил:

— Тебя это не бесит? То, что я хозяйничаю здесь.

Я честно и ответственно сказал:в

— Не-а.

С Митей в доме сразу появлялось ощущение осмысленной системности. Как будто Митя призывал к порядку хаос бытия. Наблюдать за этим было забавно. Иногда мы стояли под душем вместе, а он оборачивал гели в сторону восходящего солнца.

К тому же Митя смывал покров пыли со старых тайн. Невесть откуда появились старые чайные ложки. И пара чашек. Я думал, что они утрачены навсегда. И кран в кухне… перестал плакать по ночам.

Чудотворное свойство Мити — всё налаживать, облагораживать и расставлять по фэншую — восхищало и завораживало меня, как любое другое человеческое безумие.

Он спросил меня:

— Точно?

Я заверил:

— Это в тебе мне нравится тоже.

II

Сделавшись с некоторых пор «семейным» человеком, я просыпался к завтраку, на запах кофе и звук его голоса. Потому что каждое утро он болтал по телефону. Иногда про свои сны. Иногда о завтраке. Иногда обо мне. Это было в сто раз лучше, чем вставать по десятому будильнику. Стало приятней просыпаться. Стало приятней жить.

Я хотел подниматься с постели. Такого со мной не было даже в детстве. Я хотел видеть Митю. И это желание воскрешало меня каждое утро.

Но… странно, несмотря на всё это, я не отключал будильник совсем. Телефон всё еще пиликал в семь ноль три. Пиликал из страха. Я начал бояться, что снова начну просыпаться в пустой квартире.

III

Этим утром я встал по будильнику. Причем по первому. Было очень тихо… но пахло кофе. Я зашел в кухню, чтобы убедиться: Митя здесь. Он проверял телефон и барабанил пальцами по столу.

Я почувствовал раньше, чем осознал.

— Что случилось?

Он ответил:

— Она всё еще не позвонила…

Я знал, что этот день настанет. И приступы бурной деятельности сменятся оглушающей тишиной… И вдруг — только в этот момент — я по-настоящему понял, почему он всегда берет трубку. Даже если не хочет. И почему всегда проверяет: звонит она или нет? И почему так важно, что она звонит постоянно.

Люди в депрессии не просят помощи. И если не лежат безвольно — совершают действия. Как совершил однажды я.

— С тобой поехать?

Митя покачал головой.

— Нет, собирайся на работу. Я сам.

Митя поднялся со стола, и я удержал его рядом. Я сказал:

— Тогда вечером встретимся там?

И он вдруг расслабился. Настолько, что сел со мной. Он прижался лбом к моему — и затих. Я усмехнулся — на эту длинную паузу. Мой ветер совершенно оручнел и превратился в человека…

Всё будет нормально. Я знал, что с этим, как с комодом, мы, вообще-то, разберемся тоже. Будет сложнее. Потому что собирать кого-то, особенно близкого, особенно если он не разобран, а просто разбит, — другое. Но это решаемо. Всё стало решаемо. И я подумал, когда Митя поцеловал меня почти с каким-то отчаянием, глубоко и нервно: он тоже напуган.

Когда он вышел из кухни, я потянулся за телефоном и посмотрел на свой будильник. Вряд ли, конечно, отключать его — подходящее время. Митя, скорее всего, перестанет ночевать у нас. Но начинать когда-то надо.

Я вышел в коридор, спросил:

— Ты можешь мне звонить каждое утро?

— Что?

— Каждое утро. Даже если ты у меня.

Чтобы я просыпался. Под звук его голоса, где бы он ни был и что бы ни было. Это внесет в хаос жизни еще один элемент полной, безоговорочной стабильности. И если Митя не позвонит, значит, я точно уже не пойду на работу, значит, случится что-то серьезное.

Он ничего не понял и рассеянно кивнул. Я запер за ним дверь и отключил будильник.

Но не успел отойти на два метра, как раздался звонок. И разговор Митя начал, как она, без предисловий и кокетства.

Его шаги стучали по лестнице, потом на фоне запиликал домофон, а под ботинками заскрипел снег, а он всё говорил:

— Представь, мне, главное, снится сон. Сидим на кухне. Ты, я и мать. И она, значит, как обычно, носится, а ты сидишь напротив и весь как будто светишься. Вокруг тебя такое белое сияние… По шкале от одного до десяти: насколько я уже того?

Или, может, насколько он тоже втрескался?

Я прижался косяком к плечу и улыбнулся:

— Это я типа святой? Или ты подсознательно ждешь, что я не выдержу и откинусь?

На том конце воцарилась напряженная пауза, и я сказал:

— Ставлю на то, что я святой. Несмотря на мое кодовое слово для оргазма.

— Леша…

Я поспешил вперед всех осуждений вставить:

— Слушай, Митя, ты всё знал, когда брал меня. Ты на меня такого согласился.

Он затянулся, выдохнул в трубку и произнес очень спокойно:

— Вообще-то, я хотел тебе сказать… За это ты мне нравишься тоже.