I
Ей без конца звонили. На звонки она отвечала спешно и обеспокоенно, словно ее тревожный ум готовился услышать, что с другой стороны трубки случилось ужасное.
Она носилась по кухне. Что-то забывала, что-то вспоминала, подскакивала с места. Она говорила торопясь, торопясь ходила и, похоже, торопясь жила. Но ничего не успевала…
Митя тронул ее за руку и остановил. Голос его был спокойным, уговаривающим:
— Мама, присядь.
Она замерла на стуле только на минуту. Не смолкая.
Весь вечер она живо интересовалась мной — как чем-то увлекающим ее. Делилась. Много. Не стесняясь, не скрывая. Объясняя каждый из своих звонков. Чтобы я смог увидеть мир ее глазами…
Вдруг она снова вспорхнула с места.
И я заметил, как тяжело Мите смотреть на эту суету.
II
Он пошел меня провожать. Может, только от того, что хотел взять паузу. И скрыть от нее, что курит. Выдохнул сладкое полупрозрачное облако — дыма, пара? я в этом не разбирался — уже в дороге.
Слабо усмехнулся:
— И что скажешь?
Мне было нечего сказать.
— О чем?
— О ней.
Я поднял на него взгляд. Пожал плечами.
Конечно, если вот так сутками — тяжело. Но… она мне понравилась. Открытая и добрая. Да, много лишнего, да, от нее… голова кругом. Но я думал искренне:
— Она — замечательная.
Митя смолк. Я сегодня много понял. Не о ней. О нем. Мне показалось: глядя на нее, я угадал и распознал в нем всё. Его застывавший взгляд, его рассеянную улыбку. Нервность его движений — при том, что по характеру, по складу он был довольно флегматичным и спокойным.
И отчего ему так хотелось обороняться? — когда он сказал:
— Обычно спрашивают: «Как ты не устаешь?»
Устает.
— Я такое не спрошу.
Мы шли в молчании. Я — спрятав руки в карманы куртки. Он — морозя пальцы. Мне бы хотелось заговорить с ним. Но я не знал, что произнести. Потому что всё было слишком. «Спасибо, что впустил меня в свой дом, дал посмотреть на свою жизнь». И: «Ты нравишься мне в этой жизни». И: «Ты нравишься мне настолько, что я бы остался…»
Но в таком я сознаться не мог.
Митя спросил меня:
— Ты все еще пытаешься быть вежливым?..
Мне стало смешно. Он заметил — и смягчился.
Я произнес:
— С чего ты взял?
— Потому что ты молчал…
— Было кому говорить.
— Да, она…
Всё, вообще всё рассказала. И мне стало еще смешнее.
Мите вдруг тоже.
— Извини. Она вот так… ее очень много. И она без сна, и постоянно этот движ… Но это лучше… чем когда она стихает…
Я почему-то сразу увидел, как ее приступы бурной деятельности сменялись глубокой безмолвной депрессией — и квартира погружалась в тишину. После такой суеты… я представил, как эта тишина — звенящая — наваливалась на него со всех сторон.
Я посерьезнел.
— У нее не биполярка?
— Биполярка.
Я кивнул. Мне все еще нечего было сказать.
III
Митя проводил меня до дома. Мне казалось, после всего, что осталось между нами этим вечером, он мог сознаться в чем угодно. И почему-то я почувствовал в этот момент, когда он неуверенно застыл у подъезда, что я тоже. Он бы принял от меня любое откровение.
«Мить, я убил человека». Или: «Полюбил»… Что хуже?
Но я сказал:
— Зайди ко мне.
Без вопроса. Вопроса не получилось. Это была просьба, на которую, как я думал, меньше шансов ответить «Нет» и «Может, в другой раз».
Мы поднялись на мой этаж. Я открыл квартиру. Кивнул ему, впуская внутрь. Закрыл дверь. И пронаблюдал, как медленно он оборачивается ко мне.
— Бартер? — спросил он. — Чай на чай?
Я перенял его усмешку.
Чай на чай. Но у меня потише.
IV
Думал, что схвачу его еще в прихожей. Но не посмел даже приблизиться.
Он разделся. Поставил обувь — ровно, поправив. Теперь я замечал, как много в доме, где она суетилась, ему приходилось выучивать… Она не кричала, но постоянно впадала в тревогу, вопросительную, беспокойно-испуганную. Он был хорошим сыном. Пытался сделать всё, чтобы облегчить. Помочь по дому, порадовать оценкой… Он не был правильным во всем. Но в этом — был.
Утомительная жизнь. В состоянии боевой готовности…
Я слабо коснулся его плеча, направляя в кухню. И попытался пошутить:
— Здесь две комнаты. Заблудился?
Он обернулся:
— Зачем тебе две? На будущее?
— Думаешь, у меня есть будущее?
Он рассеянно улыбнулся. Он был моим единственным ровесником, который не врубался в шутки про период между двадцаткой, когда ничего не представляешь из себя, и тридцаткой, когда уже что-то да надо представлять, но ты еще морально не готов. И он был единственным человеком, с которым мы никогда не смеялись — так, чтобы ломило скулы и болел живот. И я спрашивал себя: почему он меня задевает?
А он спрашивал меня что-то обыденное и простое:
— В какой ты?.. комнате.
— Провести тебе экскурсию?
Он слабо улыбнулся. И я решил, что можно. Обогнул его, добрел до спальни. Включил свет. Озарил бардак.
— Здесь.
Он подошел и прислонился к косяку, оглядывая наваленные вещи. Бросил на меня смешливый взгляд.
— Ты не часто приводишь гостей?
— Заметно?
Он удержал улыбку, опустил глаза. Значит, заметно.
— Осваивайся. Я поставлю чайник.
Я тронул его спину. С легким одобрением. Подталкивая к «осваивайся». Я постоянно его касался. И постоянно слишком поздно осознавал.
V
Чайник я поставил. А Митя не явился. Пришлось за ним вернуться. И увидеть, как он изучает мой дом, мои вещи, мои книги, сваленные в кучу прямо на полу. Без стеснения. И я вдруг понял в эту минуту, за что он так нравится мне.
Никто другой бы не остался — так. Повесив на подлокотник чужого офисного кресла свой свитер. В моей квартире было намного теплее, чем у него.
Он «заправил» кровать, прежде чем сесть. Повертел в руках увесистую «Дюну».
Я сказал:
— Ничего из нее кирпич. Можно кого-нибудь травмировать.
Он слабо усмехнулся.
— Интересно?
— После первой книги уже не очень.
— Так всегда?
— Не всегда. Но обычно.
Митя попытался почитать. Но на любителя фантастики он не был похож. Для нелюбителя там тарабарщина.
Он решил облегчить себе жизнь и спросил:
— Твой любимый момент?
Я упал на кровать с ним рядом, на живот. Так, что он невольно вздрогнул. И сказал:
— Дай-ка подумать.
Я показательно озадачился. Повернулся набок, подперев рукой голову. Отрыл в памяти первую попавшуюся сцену — поувесистей. И уточнил:
— А спойлерить можно?
Он тихо сказал:
— Я не боюсь спойлеров…
— А чего боишься?
Митя опустил взгляд. Не отшучиваясь. И не отвечая всерьез. И я решился что-то разбить между нами. Своим голосом. Не ко времени и не к месту.
— Короче, сцена: страшный жирный мужик чуть не умирает от зуба врага…
— Что?
— Да. Ядовитый зуб. Там такие приколы. Но суть в чем: он чуть не умирает, поэтому ему приспичило. Почувствовать жизнь. Чуть ниже пояса.
Митя закрыл глаза рукой: ему постоянно было стыдно, когда я вкатывал в разговор свою пошлятину или еще хуже — матерился. Поэтому продолжил я, уже не глядя на него.
— И вот мужик говорит: «Приведите мне того мальчика… с очаровательными глазами… и как следует накачайте его наркотиками, у меня нет настроения бороться с ним». Потом автор пишет: да, тот мальчик с такими очаровательными глазами… как у главного героя. Главному герою пятнадцать. И уже в следующей главе автор решает просветить, что тот мужик — его дед.
Я поднял взгляд. Митя не решил — смеяться или морщиться. Еще он не понял:
— И что тебе в этом понравилось?..
— Я люблю шокировать людей. Время от времени. Удалось?
Митя отдал мне книгу, как отверг. Меня — больше, чем книгу. Мне не стало совестно — ни вдруг, ни вообще. Но я удержал его за футболку и попросил не уходить:
— Нет, подожди. Я скажу серьезно.
Он обернулся. Чтобы дать мне второй шанс. Меня это рассмешило. Я отпустил его и откинулся на спину.
Спросил, как много пояснять:
— Ты фильм смотрел?
— Слышал…
— Ладно. В общем, героя отправляют на очень скверную планету. Там сплошь пустыня. И живут люди, для которых главное сокровище — вода. Они ходят в специальных «кондескостюмах», которые перерабатывают их собственную воду. Например, пот. Костюмы сохраняют эту воду и позволяют употреблять заново. Я не знаю, сколько циклов подряд. Но факт в том, что им без этого не выжить, потому что воды нет вообще. Ее собирают из воздуха по капле, из росы… Из тел павших товарищей. И вот однажды один тип из местного народа приходит к людям, у которых этой воды — в достатке. Целые океаны, как у нас. Огромные водопады. Ливни. Грозы. Понимаешь? И вот этому типу, который даже представить такого не может, предлагают союз. И, короче, за круглым столом сидит всякая элита, а он, соглашаясь на союз, плюет на этот самый стол. И люди отклоняются назад.
— А он отдал им самое дорогое…
— Да. Воду. Мне это зашло. Разница культур. Когда сталкивается что-то такое масштабное — и позволяет понять, из чего мы сделаны.
Я помолчал немного. И спросил тише:
— Из чего сделан ты?
Последние месяцы я собирал Митю, как собирают паззлы, в своей голове. Меня это увлекало. Может, я просто такой человек — собирающий воедино. Что-то, что ускользает, и что-то, что рассыпается. Не зная зачем.
Я сказал ему:
— Хочу выдать еще одну премерзкую историю. Вынесешь?
Он усмехнулся:
— У меня есть выбор?
— Ты же не в плену…
Я посмотрел на него, на его ровную спину, на белую шею. Поднял руку — чтобы уронить обратно, коснувшись воздуха рядом с ним. Он настолько не в плену, что иногда… невыносимо.
— Можешь сказать мне: «Замолчи».
Но он повернулся лицом и сел удобнее, подогнув под себя ногу.
— Ты уже начал…
— Тогда потом не жалуйся.
— Напишу о тебе плохой отзыв… где-нибудь в интернете.
— И ни одна девочка не позарится.
Он снова усмехнулся. Но ничего не ответил.
— Ладно, — сказал я. — Мне нравится одна притча. Приходит европеец к аборигенам, чтобы изучать их культуру. И застает похоронную церемонию. Он ужасается: «Вы что, поедаете своих мертвых?» Аборигены не понимают, что его смущает: они отдают дань уважения. И они спрашивают у него: «А вы, белые люди, что вы делаете со своими мертвыми?» Европеец отвечает: «Хороним их в земле». И аборигены ужасаются в ответ: «Чтобы их поедали черви?!»
Митя поковырял корешок книги и сказал мне со слабым укором:
— Одна история краше другой…
Стало смешно.
— Из чего сделан я?
Митя спросил:
— Из чего?
— Из историй. Одна краше другой…
Он прыснул. И я, поглядев на него еще мгновенье — как на что-то недоступное, сел в постели.
— Идем.
VI
Мать позвонила ему сразу, как мы вошли в кухню. Он вдруг опомнился, что не предупредил ее. Остался стоять. Прислонился к стене спиной.
Назвал мое имя:
— Я зашел к Леше.
Трубка заволновалась. Но не так, чтобы читать нотации, а так, чтобы узнать, что все в порядке. С готовностью — отдать, пожертвовать мне Митю. На этот вечер. Между делом она торопливо расспросила, как и когда Митя пойдет домой. И, лишь выяснив все мелочи, отпустила его с беспокойным сердцем.
Он вздохнул и, посмотрев на меня, виновато улыбнулся. Но для меня это не выглядело стыдно и неловко. То, что она с ним нянчилась. Да и к слову, может, не она с ним. Меня не отталкивали странные семьи, странные люди…
Мне было интереснее:
— Как ты забыл ей позвонить?
Он ничего не сказал. Был очень занят? На «экскурсии»…
Вообще, мне нравилось, что, если ему звонят, он отвечает, позволяя остаться с ним. Мне нравилось, что он остается. Меня это подкупало. Я, наоборот, разделял своих людей и разговоры с ними стенами. Или временем. Чтобы запираться с человеком один на один. Митя был другим… наверное, в нее.
Он посмотрел на меня. С какой-то непроизнесенной мыслью. С незаданным вопросом. Я налил ему чай. Положил одну ложку сахара без горки. Поставил чашку. А сам отошел к кухонной тумбе, чтобы прислонится к ней. Я не очень хотел пить. Мне редко что-нибудь хотелось. Так же сильно, как быть с ним. Или хотя бы чуть слабее…
Митя наконец сказал:
— Я понял, что меня смутило. Когда вы говорили. Ты только слушал… так… не знаю. Всё воспринимал… и ничему не удивлялся. Это как история про ту планету. Ты знал о «разнице культур»…
Знал. Заранее. Но Митя не совсем попал. Я пытался разглядеть его — в ней. Больше, чем ее саму. Я наудивлялся в нем, а в ней мне всё было знакомо…
Но я бы не признался. И решил свести разговор к шутке:
— Как думаешь, какая у нее планета? Точно не пустыня. Там, сто пудово, небольшая сила притяжения… Ну знаешь…
Ее не заземляет. Этого я не добавил. Только неловко улыбнулся.
И спросил:
— А на твоей?
Митя взял в руку чашку и откинулся на спинку стула, прислонившись затылком к стене. Он помолчал немного. А потом вдруг сделался пристыженным — собственной мыслью. Он сказал:
— Я вспомнил почему-то «Интерстеллар»… Когда герои сели на планету, всю покрытую водой. Было неглубоко. Вот так, — он показал по щиколотку, не опуская взгляда. Взгляд у него опустел. — Потом на горизонте показались горы. А через секунду стало ясно, что это волна…
Я оценил метафору. Звучало как пиздец. Но у меня не лучше.
— Моя планета — топь. Болота вперемешку с манграми.
Взгляд у Мити стал осмысленнее и прямее.
— Мангры — это что?..
— Это деревья. Они половину жизни сидят в воде по пояс. Много запутанных корней.
Митя меня утешил:
— Какие-то отстойные планеты…
Он это запил. Как тост…
Я усмехнулся.
— Не поспоришь… Ты бы какую создал? Лучше.
Митя даже не попытался:
— На Земле неплохо.
Я сказал:
— Лентяй.
Он не стал отрицать, только стрелки перевел:
— Ну а ты?
— Я еще хуже: я б вообще не создавал. Это надежней.
— Почему?..
— Нет человеков — нет проблем.
Он криво улыбнулся. И подумал вслух:
— Никто не пустит бомбы…
— Никто их даже не создаст.
— Не скучно?..
— С бомбами тебе занятней?
Митя рассмеялся. И решил:
— Из тебя не очень бог…
— А из тебя?
— А из меня вообще не выйдет…
— Почему?
— Я без фантазии.
— Ну это, скажем честно, лучше, чем ума — палата.
Он посмеялся и умолк. И я как-то с опозданием вспомнил, что, может, не надо было так… хотя душевные болезни — разные. И может, биполярка — больше про нервную систему, чем про душу.
Я сменил тему:
— Хочешь вопрос на миллион? Классический.
Митя уже знал меня, поэтому сказал:
— Посмотрим…
— Для чего бог создал человека? Для счастья или для страдания?
Я постоянно заставал его врасплох этой фигней. Не ради философии, но ради разговора. Внезапные выпады — в сторону расслабленных и безоружных. Посреди любой трескотни, которая даже не по душам и не под градус.
— Не знаю, — сказал он. — Может, чтобы понять…
— Для счастья или для страдания?
— Нет, в целом… Для чего.
— Сначала он, значит, насотворял, а потом присел в раздумьях: «Блять! Ну для чего ж я создал человека?»
Митя сдержал улыбку и сказал мне:
— Это не к богу. А к тебе. Он тебя создал, а ты уж сам присядь и думай…
Ну я присел. Поставил на стол локоть, демонстративно уложил отяжелевшую от мыслей голову на руку. Я смотрел прямо на Митю. В его глаза. Они были цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне.
И ни хрена наутро не напиться. И вообще…
— Блять, — с глубоким вздохом выдал я, — для чего меня создал бог?
Митя закрыл чистый прозрачный цвет рукой. Я посмирнел. Но только потому, что Митя показался мне стесненным. Особенно когда провел пальцами по брови. Затем он похлопал по карманам. Вышло нервно.
Он спросил:
— У тебя можно курить?
Это был под, а не сигареты. От него вообще не пахло табаком. Митя мог делать что хотел.
Но мне стало занятно:
— Так думать легче?
— Нет, просто успокаивает…
— Нервничаешь?
— Когда ты говоришь со мной про бога?
— Вот черт.
Митя улыбнулся. Потом затих. И почему-то замер, посмотрев на меня. Он ощупал взглядом мое лицо, как слепой — пальцами. Это длилось несколько секунд — почти что вечность.
И я успел подумать вслух:
— Будешь на меня так пялиться — решу, что собираешься поцеловать.
Он закрылся рукой. А потом забрал назад волосы. И снова поднял глаза. Такие… почти отчаянные.
Нет, ну либо взаимно, либо будет исповедь… с надрывом.
Я потребовал серьезно и тихо:
— Ну?..
Он помедлил. Потом порывом потянулся ко мне через стол и коснулся пальцами моего плеча… Но вдруг застыл на полпути. Я не понял отчего… Мое офигевшее выражение остановило? Или то, что расплескался в чашке чай…
Он беспомощно опустил голову.
Я поспешил сказать:
— Ничего.
И поднял его лицо, прежде чем он передумает. Мне казалось, если этого не сделать сейчас, то, упустив момент, можно не сделать вообще. Я поцеловал его в губы, и он замер.
VII
Я лежал с ним в развороченной постели, подперев голову рукой. Смотрел, какой он. Успокоенный.
Он предложил мне затянуться.
Пришлось ему сознаться:
— Я никогда не пробовал курить.
— Серьезно?
— Да.
— Почему?
— Я скучный.
Митя не поверил. А потом мягко спросил:
— Придется совратить тебя?..
Я засмеялся.
— Ты лежишь в моей постели, ты — уже.
— И буду дальше портить…
Было бы кого. Я притянул к себе его руку и попробовал вдохнуть пар, или дым, или что бы там ни было… В горле запершило. Я держался, чтобы не закашлять: это казалось мне банальным. Кашель казался мне банальным. Вот так.
Никакой затяжки у меня не вышло. Вышло в нос и пустоту.
Митя выдал:
— Дилетант…
— Нет, хуже. Дилетант — это любитель. Кто-кто, кто умеет на любительском уровне. Это когда-то было хорошее слово. Или могло бы быть.
У Мити зазвонил телефон. Он вылез из смятой постели. Мне понравилось, что она совсем его не трогала. Пыль, разбросанные книги и побросанные вещи — его не трогало ни-че-го. Он пролавировал между ними, нашел телефон по звуку, а потом вернулся и упал обратно на кровать.
В трубку он бессовестно сказал:
— Я пролил чай. Сижу тут без штанов.
Я чуть не покатился со смеху и прикусил костяшку указательного пальца. А когда он отключился, я напрягся. Мне было бы такое не просеять, чтобы отделить правду от вымысла.
Он что-то заметил в моем взгляде и сказал:
— Это лучше, чем если она будет думать, что я остался с тобой пить…
— Сказал бы, что остался со мной спать.
Он хитро улыбнулся.
Я восхитился:
— Лжец.
И тут же потребовал откровенности:
— Какая твоя самая большая ложь?
Митя задумался:
— Кроме того, что я натурал?..
Я улыбнулся.
— Кроме.
Он посерьезнел. Потом чистосердечно выдал:
— Ну… я постоянно вру. Но это моя самая большая правда…
Митя меня тревожил — и в хорошем смысле.
Я сказал, что всё:
— Прощаю.
Он уронил голову на подушку, рассмеявшись, и лег набок. Уложил руки под голову. Начал перечислять:
— Я вру, что она вкусно готовит, и вру, что слушаю ее. Я врал, что мне нравится учиться, и вру, что нравится работать. Меня тошнит от жизни, еще иногда от нее. Однажды я соврал, что остаюсь у друга, и надрался в парке. Потом действительно пришлось остаться у друга, потому что я мучился до вечера с похмельем…
Мне было смешно и жаль. Но все, что я мог сказать:
— Она правда не очень готовит…
— Я знаю.
Мы засмеялись. Он уткнулся носом мне в ключицы. Как спрятался. Потом показался. И сказал:
— Твоя очередь — на исповедь.
— Ну как на паперть…
— Да. О чем ты лгал больше всего? Кроме того, что тебе не понравился момент, где автор говорит, что старый пидор — дед мальчишки?
Я захохотал. И понял, что ни за что не стану оправдываться.
Потом я попытался что-нибудь выхватить из памяти… И усмехнулся. Самая большая ложь…
— Мои родители знали, что я прогульщик. Я врал учителям, что болен, но батя врал со мной. Мать была с нами в сговоре, хотя и не врала. Она сказала мне: «Пока хорошие оценки, делайте что хотите». Поэтому я вырос распиздяем и как-то год врал, что работал, но когда постоянно нет денег, врать про работу становится все сложнее…
Митя закрыл глаза рукой.
Я сказал:
— И меня, кстати, тоже тошнит от жизни. Но этого я не скрываю. Обычно я скрываю что-то посложнее. Например, что люблю давать в задницу. Это явно посерьезней. На кухне с мамой не обсудишь… Даже с твоей.
— Особенно с моей. Она сразу проинструктирует. Ну вдруг… не получится отговорить…
Я решил:
— Это, сто процентов, был бы лучший инструктаж…
Митя засмеялся. И почти сразу замолчал. Мне было странно, как быстро он остывал — от веселья. Сбрасывал с себя.
Он был слишком серьезным для меня. Может, поэтому я вынес на свет — в полумрак комнаты — то, в чем никому не сознавался:
— Я прошлой зимой хотел пойти на фронт. Но не за что-то. Я просто устал, что мне все время пусто. Мне казалось: там — настоящее, а здесь — нет. Может, из самых больших лжей — моя жизнь хуже всего…
Митя пропустил исковерканное слово. И спросил:
— Тебя не взяли?
— Да. Я в свое время откосил со справкой. Но это было не с целью откосить. Это вообще было без цели.
— Без цели — и со справкой?
— Да.
Я не стал говорить о неудачной попытке свести концы. Митя догадался сам. Я понял, потому что он сказал:
— Но у тебя всё есть…
— И было.
— И почему? Депрессия? — он, может, первый у меня спросил это серьезно.
И я вдруг усмехнулся, вспомнив…
— Как-то одна женщина за сорок… с чувством, с таким прямо убеждением проговорила мне: «А ведь у котов тоже бывает депрессия». Я сидел с каменным лицом. Она тоже. Мы смотрели друг другу в глаза. И потом она добавила уверенно: «Да-да»…
Митя прыснул. И спросил:
— Сказал ей: «Мяу»?
Я захохотал.
А потом умолк — погаснув так же быстро, как он.
Может, настало время спросить. Что-то пафосное типа «Из чего же я сделан?» или «Для чего, черт бы его побрал, меня создал этот поганый бог?»
Но мой вопрос был проще:
— Возьмешь меня таким?.. Могу мяукнуть…
Митя помолчал. А потом уточнил:
— Как лучше тебя взять? Буквально или в целом?
Это понравилось мне в нем больше всего.
VIII
Наутро, когда Митя говорил с ней по телефону, я, пялясь на него, хотел предложить: «Позови меня надраться в парке». Я бы заткнулся, чтобы выпить. Я представлял нас ночью. Глядя на звезды, я бы выдал: «Тошнит от жизни». Он бы сказал: «И меня тоже».
План на вечер. Почти план на жизнь.
Митя закончил говорить, сцапал последний кусок бутерброда и порывом вскочил мыть руки. Это у него было в нее. Он опаздывал. Неведомо куда. Воскресенье. Я посмотрел на время — утро, десять — и лениво отпил из кружки.
Когда я оказался в коридоре, он уже накидывал куртку. Я подошел, чтобы его поцеловать. Но вместо этого спросил:
— И что ты спиздил?
Он растерялся.
Я сказал:
— Ты сбегаешь как вор.
Тут он остановился. И застыл… капитально. Случилось перевоплощение. Из ветра в человека.
Я сунул ноги в ботинки, взял куртку. Кивнул ему на дверь.
— Пойдем.
— Куда?..
— Мне надо в магазин. Тебе — домой. Объяснять, почему на твоих джинсах нет пятен от чая.
Митя ответственно прикинул:
— Застирал. Она же всё проговорила.
— И вор, и лжец…
Митя остановился, приоткрыв дверь. И встал ко мне вполоборота.
— Возьмешь меня таким?
Я все-таки его поцеловал.
— Таким — охотней.