I

Митя просочился в мою квартиру, как к себе домой, повесил куртку, поставил ботинки, потом их поправил. Без предисловий объявил:

— Она затеяла перестановку. Ночью.

Стало смешно.

Митя выглядел уставшим. Я попытался удержать его… Но мой ветер выскользнул из-под руки и проник в комнату.

Вдруг он вернулся, приблизился вплотную, оправдался:

— Умираю как спать хочу.

Поцеловал, прикусив мне губу. Засаднил где-то под кожей.

Спросил:

— Я полежу немного у тебя?

— Всё что захочешь?

Митя расплылся:

— Ты под каблуком…

— Не проецируй.

Он смиренно сказал:

— Я-то — точно. Чувствую себя растоптанным…

Я прыснул и отпустил его — на кровать. Он и впрямь свалился почти замертво. И я упал вместе с ним. Посмотрел на него с тоской. Он выдохнул — и тяжело, и облегченно. А затем притих… И я достал телефон, чтобы его не лапать. Хотя мне очень хотелось зацеловать тугие проступающие в вороте рубашки ключицы и опуститься губами ниже.

Я держал себя в руках. И улыбался как кретин. По правде говоря, это мне тоже нравилось — в нем, с ним и в целом.

Он не вешал на меня своих проблем. Хотя исправно носил их мне. Он постоянно крал минуты и часы — на эти встречи, даже если у него не было ни времени, ни сил. И я отдавал ему пространство, делил свое пространство с ним. Мы находились рядом, и всё становилось каким-то более осмысленным. Терпимым. Почти жизнеутверждающим.

Я втрескался. Мы оба это знали.

II

Когда Митя зашевелился рядом, мой телефон валялся выключенным. Как и я. Митя усыплял меня. В хорошем смысле. Мои бессонницы с ним проходили. Как и желание ворочаться в постели. Он усмирял во мне тревогу, которую я сам себе не мог объяснить.

Я проснулся от того, что он потянулся в моих руках. Стало очевидно, что я опять бессовестно присвоил его во сне. В трезвом рассудке я старался лишний раз давать ему свободу. Но что-то внутри меня отчаянно хотело его всего. Еще ближе, теснее и крепче.

Он выпутался из моих рук и сел. Проверил время и пропущенные. Набрал ее номер. Слез с постели, пошел в кухню. Я слышал, как он наливает себе попить. И вспоминал его глаза. Цвета такой чистой прозрачной воды, которая приснится лишь в пустыне…

Я понял, что у меня в горле пересохло. Внезапно замучила жажда. Желание. Зной.

Митя ко мне вернулся. Поставил стакан с водой на пол. И впутался обратно — в мои руки. В близость.

Он спросил:

— Хочешь пить?

Я кивнул.

Он сказал:

— Я тебе принес.

И потянулся за стаканом.

Я перестал понимать, в какой момент мне начало нравится всё. Всё, что в нем есть. Всё, что к нему прилагается.

III

Митя лежал уставший и тихий. Но уже не спал. Я взъерошил ему волосы. Он усмехнулся. Поправил. Я поправил тоже.

Потом спросил, что у него случилось, и нечаянно расплылся, хотя это был полный абзац:

— Перестановка ночью?

Митя отозвался почти сонно. Он промычал:

— Угум…

— Ты помогал?

— Я терпел…

Я засмеялся.

Митя сказал:

— Потом я проснулся по будильнику в полшестого. И она ко мне заглядывает, говорит: «Митя, ты уже не спишь? Я постучу»… Я на работу собирался с вот такой головой…

Митя попытался показать. Я прижал его ладонь своей рукой, возвращая его голове хороший правильный размер. Поцеловал.

Спросил:

— А ей не на работу?

Митя выдохнул почти трагично:

— Отпуск…

Я не выдержал. Поржал. Но тут же сказал:

— Я правда сочувствую.

— Я знаю. У тебя эти защитные реакции…

Я не понял:

— Что за наезд?

— Ты часто смеешься над всякой жестью.

— Не плакать же.

— Вот.

— Кроватный психолог. Хочешь полечить мне душу?

— Путь к душе лежит через постель?

Я прошептал ему по секрету в ухо:

— К моей иногда вообще через жопу.

Он отвернулся и закрылся рукой. Ужасная шутка. Но я продолжил:

— Когда ты меня трахаешь, я даже чувствую, что приближаюсь к богу.

— Это кодовое слово для оргазма?

— В чем еще искать бога?

— В смирении.

Я поржал:

— Очень похоже на тебя.

Он смирился. Давно. И сказал:

— Не поспоришь…

Я снова засмеялся.

Он заговорил серьезно:

— Она заказала комод. Разобрала письменный стол, со всеми ящиками и с коробками под ним. Обставилась коробками. Вокруг бардак… Она в нем пожила два дня. И вдруг ее приебнуло. Она мне заявила: «Я не могу засыпать как на вокзале». Было одиннадцать вечера.

Я не понял:

— При чем тут вокзал?

Митя сказал:

— Без понятия…

Он взял телефон.

Некоторые люди постоянно проверяют время. Другие — оповещения. Митя проверял ее звонки.

Пока что было тихо. И он вспомнил:

— У меня, кстати, две новости. С какой начать?

— Давай с плохой?

— Да они обе…

Я засмеялся:

— Начни с меньшего из зол.

— Надо забрать посылку.

— Почтой?.. Боже… А что хуже?

— Ей не удалось собрать комод.

Я уже прошарил, что в любой сложной ситуации мы спешим на помощь, как Чип и Дейл. И к комоду тоже мы неизбежно присоединимся.

— Ясно, — сказал я. — Только я мебель не умею собирать.

— Я тоже. Но там есть инструкция, и у меня когда-то было лего…

Я захохотал.

Когда он смешил меня, я чувствовал, как стрелочка на спидометре моего «втрескался» перескакивает со ста на сто двадцать. В эти моменты я нуждался в нем физически.

Я забрался на него сверху. Чуть позже, чем руками под его рубашку. Чуть раньше, чем языком — в его рот.

Раздался звонок.

Я выдохнул ему в губы. Он выдохнул через нос. Под моими ладонями тяжело поднялась и опустилась его грудь. Я прижался лбом к его лбу.

Спросил:

— Не бери?

Если бы он мог, он бы не взял. Но он не мог.

Она начала рассказывать. С порога. Он едва вставил «Да?». Трубка зазвенела ее голосом, и я стек с Мити набок. Проверил, насколько он твердый, через джинсы. Хотел облегчить ему участь, расстегнув их. Он убрал мою руку.

Я решил: настало мое время для смирения. И взялся за свой телефон. Отвлечься.

— Я у Леши.

Я слышу заранее:

— Леше — привет.

Он горячо шепчет, обжигая мне ухо:

— Тебе привет.

Телефон почти выпадает из моих пальцев. Но я усмехаюсь:

— Ей тоже.

Он долго слушает. Потом роняет голову мне на плечо. Потом порывается подняться, отключившись. Я ловлю его.

— Митя…

И он облегченно, успокоенно ложится рядом. Заглядывает в мой экран.

— Хочу татуировку, — объявляю я.

— Зачем?

— Напишу: «А + М». Как на заборе.

— Почему «А»?

— Алексей.

— Тогда «А + Д»?

Я завис. И вспомнил:

— Ты Дмитрий?

— Представляешь?

Я честно сказал:

— Нет.

Он улыбнулся. Потом спросил:

— Хочешь меня увековечить на себе?

— Упокоить. Это как успокоить, только без одной буквы и с оттенком драматизма.

— И жути.

Я соглашаюсь:

— И жути.

Его дыхание опаляет мне кожу.

Я гашу экран.

— Возьми меня сначала? Потом — куда захочешь.

Он поправляет:

— Куда не захочу.

— Тем более.

Веский повод для секса, мне кажется. Митя со мной согласен.

Поэтому мы опаздываем.

IV

Митина тетка съездила на море и отправила любимым сестре и племяннику тяжелую посылку. Отстояв на почте девять кругов ада, мы тащили эту посылку по очереди, потому что груз оказался едва выносимый. Мы гадали: что такое тяжеленное можно запихать в такую… относительно маленькую коробку?

Камни.

С пожеланиями. И магическими свойствами. На удачу, для здоровья, для потенции. И три штуки, на которых было написано: «Димино счастье», «Полинино счастье» и даже «Лешино счастье». Боюсь, последнее меня покорило.

Я сдерживал хохот.

Вслух сказал:

— Такая щедрость…

Получилось почти без сарказма.

Митя сидел, закрыв лицо рукой. И, кажется, больше не мог смеяться.

И даже его мать согласилась:

— Да, это, конечно, очень… в ее духе.

Митя сполз вниз на кухонном диване. На столе перед ним стояла эта коробка. И я чувствовал, как безумие обступает его со всех сторон. Мне было его очень жаль, поэтому я все-таки рассмеялся.

— Простите.

V

Мы остались с ночевкой. Я никогда не говорил Мите, встречая его рассеянный, вопросительный взгляд, что всё путем. Мне, в общем-то, нечем занять время, когда нет работы. Только разве книги читать, закупленные в таких объемах, что хватит на всю жизнь — и после смерти. Но чтение в таких количествах сводит с ума. Особенно, когда заканчивается еще одна «последняя» страница, а вокруг — всё то же, что было до «первой».

С Митей стало лучше. Наполненнее. Понятнее. Тверже.

Появилось много суеты и собственных историй. История с камнями стояла на вершине. Я мысленно поместил ее в рамочку и улыбался.

Вокруг нас царил бардак под названием «комплект для сборки». Я пытался найти нужные болты, а Митя смотрел на меня как на душевнобольного. С таким горьким и надрывным состраданием…

Я не понял:

— Что у тебя с лицом?

— Меня беспокоит, что ты выглядишь счастливым…

Я ответил:

— Беспокойства — это у тебя в нее.

Митя тяжело замолчал, и мое счастье как-то поубавилось…

Я спросил:

— Может, выпьем? Под такое дело.

Он сказал:

— Слава богу…

Потому что я предложил.

VI

После второго бокала дело пошло лучше, после пятого — хуже. После шестого я устал притворяться, что комод интересует меня больше Мити — и бессовестно, но все-таки тайком начал касаться.

Он запер дверь в свою комнату, повернул к себе спиной и прижался бедрами. Иногда его стояк я расценивал как благодарность — за мою лояльность к чужому безумию.

Алкоголь развязывал мне руки, а Мите — язык. Он болтал какую-то чепуху про то, что иногда ему кажется, будто у меня кто-то есть.

Он пристроил меня к подоконнику и заставил прогнуться в спине. Я смотрел в окно — на вечереющий город, а потом опустил голову, прижимаясь лбом к ледяному стеклу. Между его толчками я перечислял, кто все эти люди, с которыми ему приходится меня делить:

— Нил Стивенсон, Герберт Уэллс, Конни Уиллис, Дуглас Адамс, Энди Вейер, Мэри Шелли, Роберт Силверберг…

Я перечислял, пока не понял, что, если не заткнусь, начну слишком громко стонать.

VII

Наутро, когда в кухне заиграла музыка, я чувствовал себя так хреново, что боялся взглянуть, насколько состояние комода хуже, чем мое.

И удивился, проведав его:

— Не так уж плохо…

Хотя нижний ящик перекосило по диагонали. Но это не мы виноваты, а хиленькие направляющие. И это не из разряда «жизнь такая». Это из разряда «дешевая мебель».

Митя даже не заставил себя смотреть. Он зашел на кухню, вытерпел объятия от пританцовывающей матери. Посмотрел на коробку с камнями… и отказался от завтрака, сознавшись, что его тошнит. Я знал: от обстоятельств — больше, чем от похмелья.

Митя пообещал:

— Я закажу направляющие…

Она ответила:

— Спасибо, Митенька.

Мы уходили из громыхающей квартиры под наставления и взволнованный треп. И Митина мать долго уговаривала меня всех простить и понять. Ее, сестру, камни, комод…

Я улыбнулся:

— Всё в порядке.

VIII

Митя сел у подъезда и закурил. Он молчал минут пять. И дышал. Подом больше, чем воздухом. Он закрыл глаза. И сказал:

— Каждый раз после подобных выходных… когда я вспоминаю, что завтра снова на работу и всё становится таким невыносимым, я думаю: когда ты скажешь, что с тебя хватит?..

Я прыснул.

— Да ладно, было весело, не драматизируй.

Я забрал у него под и вдохнул. Он усмехнулся. И вдруг выдал почти что в небо, почти что не мне:

— Иногда я думаю, что из всей моей семьи ты — самый сумасшедший…

После этого мы оба начали стараться меньше улыбаться, потому что усиленно делали вид, будто он не признался мне, что я стал частью его семьи.