I

В какой-то момент Митя перестал оставаться на ночь и начал возвращаться домой. В смысле — он начал возвращаться домой к нам.

Мы не съехались совсем. Он всё еще как будто был в гостях, он всё еще ради приличия катался к матери, но обычно сразу после — приезжал ко мне. Она уже, конечно, начала подозревать… и даже как-то завела разговор, что Митя честно может ей сказать про девушку, ему давно пора, чего стесняться.

Он сказал:

— Если бы она знала…

Я спросил:

— И много стесняешься?

Он уточнил:

— С тобой?

Со мной он уже не стеснялся ничего. Кроме неловких попыток убраться. Однажды я застал Митю за постыдной борьбой: она касалась моих книг. Иногда я прямо видел, как же сильно ему хочется собрать их все и расставить по местам в алфавитном порядке. Или хотя бы по жанру. Или по цвету обложек. И, может, даже бережно их протереть от многолетней пыли.

Мне кажется, в основном меня спасало то, что полок у меня не хватит. К тому же, иногда там лежат вещи поважнее. Например, волшебный камень с моря для потенции.

Тарелкам повезло гораздо меньше: они теперь стояли по размеру. И по цвету. Но если посуду мыл я, вносился элемент художественного беспорядка. Я отходил и считал: сколько минут понадобится, чтобы Митя всё поправил?

Не набиралось даже одной.

Он иногда замечал мой смешливый взгляд — и не знал, куда деться.

И однажды спросил:

— Тебя это не бесит? То, что я хозяйничаю здесь.

Я честно и ответственно сказал:в

— Не-а.

С Митей в доме сразу появлялось ощущение осмысленной системности. Как будто Митя призывал к порядку хаос бытия. Наблюдать за этим было забавно. Иногда мы стояли под душем вместе, а он оборачивал гели в сторону восходящего солнца.

К тому же Митя смывал покров пыли со старых тайн. Невесть откуда появились старые чайные ложки. И пара чашек. Я думал, что они утрачены навсегда. И кран в кухне… перестал плакать по ночам.

Чудотворное свойство Мити — всё налаживать, облагораживать и расставлять по фэншую — восхищало и завораживало меня, как любое другое человеческое безумие.

Он спросил меня:

— Точно?

Я заверил:

— Это в тебе мне нравится тоже.

II

Сделавшись с некоторых пор «семейным» человеком, я просыпался к завтраку, на запах кофе и звук его голоса. Потому что каждое утро он болтал по телефону. Иногда про свои сны. Иногда о завтраке. Иногда обо мне. Это было в сто раз лучше, чем вставать по десятому будильнику. Стало приятней просыпаться. Стало приятней жить.

Я хотел подниматься с постели. Такого со мной не было даже в детстве. Я хотел видеть Митю. И это желание воскрешало меня каждое утро.

Но… странно, несмотря на всё это, я не отключал будильник совсем. Телефон всё еще пиликал в семь ноль три. Пиликал из страха. Я начал бояться, что снова начну просыпаться в пустой квартире.

III

Этим утром я встал по будильнику. Причем по первому. Было очень тихо… но пахло кофе. Я зашел в кухню, чтобы убедиться: Митя здесь. Он проверял телефон и барабанил пальцами по столу.

Я почувствовал раньше, чем осознал.

— Что случилось?

Он ответил:

— Она всё еще не позвонила…

Я знал, что этот день настанет. И приступы бурной деятельности сменятся оглушающей тишиной… И вдруг — только в этот момент — я по-настоящему понял, почему он всегда берет трубку. Даже если не хочет. И почему всегда проверяет: звонит она или нет? И почему так важно, что она звонит постоянно.

Люди в депрессии не просят помощи. И если не лежат безвольно — совершают действия. Как совершил однажды я.

— С тобой поехать?

Митя покачал головой.

— Нет, собирайся на работу. Я сам.

Митя поднялся со стола, и я удержал его рядом. Я сказал:

— Тогда вечером встретимся там?

И он вдруг расслабился. Настолько, что сел со мной. Он прижался лбом к моему — и затих. Я усмехнулся — на эту длинную паузу. Мой ветер совершенно оручнел и превратился в человека…

Всё будет нормально. Я знал, что с этим, как с комодом, мы, вообще-то, разберемся тоже. Будет сложнее. Потому что собирать кого-то, особенно близкого, особенно если он не разобран, а просто разбит, — другое. Но это решаемо. Всё стало решаемо. И я подумал, когда Митя поцеловал меня почти с каким-то отчаянием, глубоко и нервно: он тоже напуган.

Когда он вышел из кухни, я потянулся за телефоном и посмотрел на свой будильник. Вряд ли, конечно, отключать его — подходящее время. Митя, скорее всего, перестанет ночевать у нас. Но начинать когда-то надо.

Я вышел в коридор, спросил:

— Ты можешь мне звонить каждое утро?

— Что?

— Каждое утро. Даже если ты у меня.

Чтобы я просыпался. Под звук его голоса, где бы он ни был и что бы ни было. Это внесет в хаос жизни еще один элемент полной, безоговорочной стабильности. И если Митя не позвонит, значит, я точно уже не пойду на работу, значит, случится что-то серьезное.

Он ничего не понял и рассеянно кивнул. Я запер за ним дверь и отключил будильник.

Но не успел отойти на два метра, как раздался звонок. И разговор Митя начал, как она, без предисловий и кокетства.

Его шаги стучали по лестнице, потом на фоне запиликал домофон, а под ботинками заскрипел снег, а он всё говорил:

— Представь, мне, главное, снится сон. Сидим на кухне. Ты, я и мать. И она, значит, как обычно, носится, а ты сидишь напротив и весь как будто светишься. Вокруг тебя такое белое сияние… По шкале от одного до десяти: насколько я уже того?

Или, может, насколько он тоже втрескался?

Я прижался косяком к плечу и улыбнулся:

— Это я типа святой? Или ты подсознательно ждешь, что я не выдержу и откинусь?

На том конце воцарилась напряженная пауза, и я сказал:

— Ставлю на то, что я святой. Несмотря на мое кодовое слово для оргазма.

— Леша…

Я поспешил вперед всех осуждений вставить:

— Слушай, Митя, ты всё знал, когда брал меня. Ты на меня такого согласился.

Он затянулся, выдохнул в трубку и произнес очень спокойно:

— Вообще-то, я хотел тебе сказать… За это ты мне нравишься тоже.