«тихо — здесь только ты и я,
тихо — здесь только мы и море»
Monmart — Рисуй

Вечернее солнце нависло над водой. Компания ребят на песке устроила пикник и развела костер.

А там, вдали, ходит фигура по берегу в белых шортах, и взвивается на ветру рубашка — тоже белая. И кожа — почти бронзового цвета, и волосы — выжженная светлая пшеница, а нижний ряд, раскрытый ветром, — выцветшая, вымытая радуга.

Женя следит за этой фигурой, как неуклюже она вышагивает по песку — и море тут же жадно глотает ее следы. Потом фигура застывает, словно задумавшись о чем-то, щурится на солнце — рыжее, на небо — лиловое, уходящее в глубокий фиолетовый — чем дальше на восток. Пена, словно язык пса, лижет ее ступни, и она отступает, пятится назад.

Женя полусидит-полулежит на покрывале, пихает локтем — по-братски — Ленку:

— Кто там таскается?

Она к нему склоняет голову, как по секрету.

— Айвазовский-то?

И Женя расплывается — в широкой смешливой улыбке:

— Что, почему?

— Ваня потому что. Ваня-дурачок. И маринист. Это Стаса брат. Он глухой.

— Что?

В Женином мире глухоты не существует. Но вдруг появляется. Появляется и немного усмиряет его улыбку.

Женя смотрит в белую спину и не понимает:

— Ничего не слышит?

А потом еще не понимает:

— Маринист?..

Ленка хлопает Женю по плечу — по-братски. Говорит:

— Это такая шутка, Женя.

— Так и чего он там один?

— Он — всегда. Не обращай внимания.

Женя обращает внимание.

Встает, отряхивая руки от песка. Идет по этому песку — еще теплому, нагретому за целый день, потом по остуженному — мокрому.

Он здоровается жестом. А затем не знает, куда деть руки: цепляется большими пальцами за карманы бриджей.

Ваня смотрит долго, пристально. Отводит взгляд — без интереса. У него глаза глухие. Женя так думает — про цвет. Какой-то бледный голубой. Почти сиреневый в свете заката. Аметист. Мистический.

Женя спрашивает в затылок, в волосы, которые скрывают радугу, пока ветер их снова не поднимет:

— А ты правда ничего не слышишь?

Мальчишка как занимался волнами под своими ногами, так и занимается.

Женя его обходит и кивает ему на воду. Стягивает футболку, стаскивает бриджи и бросает на песок, почти как в никуда.

/Ну и приглашение./

Он заходит достаточно глубоко, чтобы волна разбилась о его плечи — и тут же уронила в воду. Выбирается на поверхность и вытирает лицо. Снова зовет, поднимая руку над морем, растопырив пальцы.

Ваня не идет. Он опускает голову и продолжает шествие по берегу. Женя, оставленный, падает на волну.

Можно утопиться — отверженным. На глухих глазах глухого мариниста. Но они не смотрят — и топиться незачем.

«твои волосы на ветру развеваются
и мне так нравится
любоваться тобой
под шум прибоя
целовать твои плечи загорелые
вечность це́лую»
<…>
«проснемся завтра уже другими,
но это море твое отныне»
Mary Gu, Драгни — Ай-Петри

Вечер натягивает синеву на небо, словно одеяло, с запада на восток. Солнце уже зашло, и Ваня теперь сидит возле костра. Царит негласный уговор: компания не замечает, позволяя ему быть поближе, а он не просится — в компанию. Это устраивает всех.

Ну. Кроме Жени.

Он садится за гитару, перебирает струны, настраивает.

Долго не играет, уже просят:

— Ну давай.

— Чего ты ждешь?

Женя поднимает взгляд и ждет. Ждет, что он посмотрит. Сольный концерт для одного. Бравада и признание.

Женя беззвучно спрашивает скользнувший полуравнодушный взгляд:

— А ты читаешь по губам?

Ваня осматривает лица — они слышат? Они не слышали, а Женя улыбается.

Они делят секрет на двоих, когда он говорит:

— Тогда читай.

Самоуверенный. Ване не нравится: он отворачивается — демонстративно. А Женя начинает петь — и про любовь. И на припеве Ваня смотрит — пристально и долго. Внимательно. В глаза — горящие. И на пылающие щеки.

Он поднимается. Уходит. Его белая рубашка надувается, как парус корабля, и все сильней синеет в темноте.

/Ну и приглашение./

Если оно. Но Жене все равно, пусть даже не оно. Он оставляет гитару, допивает залпом обжигающую горько-сладкую настойку и срывается за белым парусом.

Бежит по вязкому песку. И думает догнать. Но Ваня оборачивается, замечает— и не позволяет сократить расстояние: срывается на бег.

Они несутся до утеса. Ваня с песка прыгает во влажную холодную траву. Взбирается повыше, огибает кустарник, петляет за дерево. Женя ловит его там, дергает на себя и застывает с ним нос к носу.

Ветер носится, с морем на руках, между деревьев и пробирает до мурашек. У Вани море на губах — обветренных. Женя знает, когда царапается об них, обхватив его лицо ладонями и задевая — пластик? слухового аппарата — пальцем.

Ваня толкает. Резко. Рукой в грудь. Женя теряет равновесие и пятится назад. Но Ваня ловит, собрав в кулак ткань его футболки.

И тянет, тянет за собой — все глубже в темноту. И тянется сам.

Беспокойный нрав, морской характер.

Женя шепчет:

— Ты слышишь. Ты — обманщик.

Улыбается — обветренным губам, собирая бронзовое солнце — руками — с кожи под белой тканью. Избавляется от нее, очищая тело от чужого цвета — неестественного, и парус падает под звезды.