I

Остап ходит в универ, как на праздник: редко, метко и ближе к началу развития событий. На вопрос профессора, где он прогулял половину пары, отвечает таинственно:

— Не прогулял, а прочитал.

— Надеюсь, вы читали о Гегеле.

— Не поверите, но о нем.

— Ну почему же не поверить? И что же вы о нем прочитали?

Расслабленный диалогом, Остап вальяжно проходит в аудиторию, падает за парту и начинает рассказывать, чего прочитал:

— Да на форуме, — говорит, — такой был ср… высокоинтеллектуальная дискуссия. Была. Такая. О Гегеле. Я даже забыл позавтракать.

— И что же вы вынесли из этой «высокоинтеллектуальной дискуссии»?

— То же, что и вчера, Брейн. То же, что и всегда, — улыбается Остап профессору, который не Брейн ни разу, а многоуважаемый Василий Максимович.

Остап усмиряет пыл. С этими людьми особо не пошутишь.

— Я вас извиню, конечно, Остапов. За опоздание. Но мне интересно, извините ли вы себя за «то же, что и вчера», когда придет время.

— Не понял.

— Весьма прискорбно, — Остапу. — Продолжим, — его однокурсникам.

Однокурсники давят смешки, Остап в отместку демонстративно откидывается на стуле и пишет в беседу: «Думаю, как себя извинить за то, что я еще не отчислился от адской скуки».

II

Все, что нужно знать об Остапе: да, он как из того выражения.

В общем. Начав, но не продолжив, в перерыв он вдохновенно втирает о сраче с форума. А чем, собственно, заниматься людям с прикладной информатики? Философией, конечно. Всем же интересно, что заставило Остапа явиться на пару. Особенно Остапу.

По ходу дела разрастается новый срач, еще более глобальный — не о Гегеле, а в целом о философии. И сдуру, убежденный в своей правоте, Остап решает поспорить с Находчивым Вини.

И вот если человек, словно король, получил погоняло «Находчивый», уж лучше бы к нему не лезть. Но Остап — прогульщик, и он не в курсе дел, и его уже понесло.

— Спорим? — спрашивает Виниченко.

Остап тянет ему руку. Свидетели гудят. Виниченко скрепляет договор и вызывает друга:

— Секундант! — чтобы тот разбил.

III

Короче, Остап с треском облажался — и его отправляют под перекрестный огонь.

— Да вы знаете, кто такой Микки?

Пацаны ржут и отвечают:

— Знаем. Пидорас он.

Микки за «пидораса» в свой адрес как-то однокурсника ударил. Стулом. Хладнокровненько так. Взял себе стул и со спокойным выражением лица, с каким он слушает лекции, херанул человеку по хребту. А потом с этим стулом вернулся на свое место и продолжил заниматься всем тем, чем он там занимался. Граффити рисовать в тетрадке. Ну, эскизы для граффити. Микки — местный арт-пограничник: застрял между искусством и вандализмом.

— Да вы шутите. С ним эти фемки. Они меня с потрохами сожрут — и добавки попросят.

— То есть фемки страшнее, чем гомик?

— Да я клянусь.

IV

В перемену, когда светлые умы и будущее России отправляются дышать свежим никотином, Остап, обернувшись на толпу развеселенных одногруппников, подходит к незнакомцу-старшекурснику и говорит:

— Привет.

Пять пар оценивающих глаз сканируют его с головы до ног. Если не всматриваться в Микки, можно решить, что коллектив чисто женский. Микки не то чтобы похож на бабу, но отчего-то не похож на мужика. В своих этих кардиганах — или что он там напялил на тоненький черный джемпер, — облегающих рваных джинсах и прочей не очень мужественной херне. И с какой-нибудь околоэтнической творческой сумкой. И волосы еще длинноваты у него. Волнами. Черными. И на лицо он такой. Такой… Не смазливый вообще. Приятный. Но приятный как-то по-женски. Хотя он парень. И это Остапа ломает. Сильно. Но ненадолго.

Остап прячет руки в карманы и обреченно спрашивает у него:

— Хочешь минет?

Девочки, переглянувшись, прыскают и смотрят на Микки. Тот выдыхает дым. Стряхивает пепел. Не понимает:

— Ты с кем-то поспорил?

— Мои друзья считают: это очень смешно.

— А ты?

— А я покурить хочу. Можно? Перенервничал — звездец.

Девочки хихикают. Микки тянет свою сигарету. Остап забирает, затягивается. Рука не то чтобы дрожит, но пепел вниз как надо он сбросить не может. Действительно звездец.

— Я такой страшный? — спрашивает Микки. — Думаешь: прямо здесь расстегну ширинку?

— Нет, Миша, я думаю, что больше спорить на желание не буду.

Микки смотрит на Остапа выжидающе. Тот тушуется, что смотрит. Потом вспоминает, что свистнул у него сигарету. Возвращает.

— Спасибо, — говорит.

И уходит к приятелям — под дружный хохот.

Микки бросает вслед:

— Друзей смени.

Его подруги решают, что внезапный собеседник:

— Долбонавт.

V

После того события одногруппники разделились на два лагеря: «Остап» и «Господин Хочешь Минет». Последнее в один из дней сократилось, когда Остап вошел, а за ним — препод, и фраза оборвалась посередине:

— О, наш господин… кхм… пожаловал.

— Скорее господин ХМ… — задумчиво протянул кто-то — аудитория одобрила как будь здоров.

Остап еще парочку раз виделся с Микки совершенно случайно: универ не город, чтобы позор смылся, забылся и отвалил навсегда. Свидетели встречи задумчиво тянули:

— Хм…

«Хм…» заменило три слова.

VI

Как-то в очереди в столовке Микки занимает прямо за Остапом. Остап мучительно краснеет и запрокидывает голову. Ситуация хуже некуда.

Через полминуты молчания Остап решает, что неплохо бы поздороваться, чисто из вежливости. И он пробует сказать:

— Привет…

— Привет, — отвечает Микки. Предупреждает сразу: — Не хочу.

Хуже всегда есть куда. Правило такое. Бесчеловечное.

Но Остап хочет есть, а не бегать от позора. И вот он стоит, дым почти валит из ушей, а Микки просит его:

— Да расслабься.

Остап отзывается нервным смешком. Только просьбы расслабиться от гея ему не хватало для полного счастья.

Через какое-то время к и без того потрясающей встрече подключаются подружки Микки.

Если сравнивать Микки с двумя из них, Остап выбрал бы Микки. Одарив их взглядом и вниманием, он решает: нет. Еще две девочки уже получше, и одна из них даже красивая.

Затем Остап пялится то на них, то на Микки и хочет знать, почему в нем уживаются два пола — и не уживается ни одного.

— Что значит «Хм…»? — спрашивает та, что не красивая, но уже симпатичная, спрашивает с интонацией «Хм…».

— Нет, мне одного раза произнести хватило.

— А что такого в этих словах? — не понимает Микки.

Остап изгибает бровь вопросительно и выталкивает от начала до точки:

— В том, что они как бы — предложение, не?

Микки забавно. Девочки уже решают, что бы съесть, когда он вдруг спрашивает:

— А что ты проспорил?

— По мне не скажешь, но вопрос философский.

— Я заинтригован.

— Нет, хватит. Никогда бы не подумал, что философия может быть такой унизительной. Я зарекся больше к ней не прикасаться.

Одна девочка решает:

— Ну и дурак.

— Очень умное замечание, — отбивается Остап.

Микки смотрит на оскорбленную девочку с улыбкой. Говорит:

— Я заинтригован еще больше.

Остап тут же сдается и забывает, что зарекался:

— Нам задали прочитать что-то из Гегеля, но мне заняться, что ли, больше нечем? Перед парой я загуглил для проформы, что за черт. Залез на форум, а там занимательный срач. Один, значит, простой смертный из народа, а вторая — дама в декрете, зато магистр философии. Смертный попросил разъяснить ему отрывок из Гегеля, мол, что дядя имел в виду.

— Что за отрывок?

— Фиолетово, — отмахивается Остап. — Вопрос не в этом. И вот, значит, магистр ему отвечает, что перевод плохой, лучше читать оригинал, что нельзя точно знать, что дядя имел в виду, можно говорить только об интерпретациях.

— Всегда можно говорить только об интерпретациях. Ты Барта не читал?

— Да погоди ты, еще с первым хреном не разобрались.

Девочки встревают:

— С хреном — это с Гегелем или с тем, который ты предлагал пососать?

— Очень смешно.

— Весьма.

— Так что там дальше? — помогает Микки.

— Магистр дает свою интерпретацию — и тут смертный-выпендрежник — ну а зачем, ты думаешь, он у нее спросил? — разносит ее в пух и прах. Дама в декрете оправдывается, мол, я уже ничего не помню, пять лет — пять лет — прошло с выпуска, знаю только, что это один из величайших философов всех времен и народов. А потом она говорит, что не читала его сама, читала кусками, что есть единицы-эксперты, избранные пониматели и ценители, они-то секут фишку и жизнь положили на разбор полетов в гегельянстве. Нашли, на что — жизнь. Я бы даже хуй не положил.

— Гегель говорил, что есть только один человек, который его понимает — и то не до конца: он сам.

— Походу, творческий он был на всю голову, — кивает Остап и вызывает сдержанные улыбочки. — И вот срач доходит до абстракций. Типа Гегеля же надо осмыслять через абстрактные понятия, как эта его идея.

— Абсолютная, — помогает Микки.

— Фиолетово. Но абстракция — это что? Продукт мысли, как это дурацкое философское ничто, как несуществующий бесконечный луч или двумерная плоскость. Абстракция неприменима к жизни.

— Ты материалист?

Вопрос ставит Остапа в тупик. Остап говорит:

— Я не закончил.

— Пожалуйста, — разрешает Микки.

Девочки пытаются отыскать суть, и одна спрашивает у другой:

— Я не понимаю, так на что он поспорил, але?

— Это было предисловие, — не смущается Остап.

— Фига сказитель.

Остап уставляется на недовольную даму. Дама уставляется на Остапа. Потом смотрит на часы, которых у нее нет, и говорит:

— Тик-так. А вот и очередь твоя подошла.

Она права: приходится делать заказ.

Микки предлагает:

— Можешь сесть с нами.

Девочки дергают его и спрашивают:

— Ну ты что?

VII

Итак, Остап садится в столовой за столик к феминисткам и гею, которому он две недели назад предложил минет. И воодушевленно втирает за философию.

— Соль в чем? Соль в том, что Гегеля понимают единицы, а магистры не понимают. А казалось бы: философы, у них образование в чем состоит? В интерпретации текстов. Я и спрашиваю, нахрен нужно такое образование? Нахрен философия нужна вообще? Люди с улицы, которые вникают и пытаются понять, почему Гегель крутой чувак, дают по щам людям, которым в голову вдолбили авторитетно: Гегель крутой чувак. А философы на самом деле не читают текстов, не читают — это не вчитываются в смысле. Ну и зачем тогда? Просто на парах отсидеться?

Микки жует салат и ответственно кивает.

Девочки спрашивают:

— Это что, не очевидно?

— Не очевидно. Мне вообще это не надо, я, блин, информатик, а не это все. Я бы в жизни не пошел на философию, чтоб отсидеться, я бы вообще в нее — ни ногой. А некоторые прут. И сколько лет они разбирают эти тексты с профессорами? А потом на форумах сидят и потрясают корочкой: «Я все знаю, меня тут учили». Чему учили-то? В потолок плевать? Или слушать снобов-профессоров? Кто вообще сказал, что их профессора — последняя инстанция? Знал я одного товарища, он мне сказал: «Я буду препод». Я спрашиваю: «Нахрена?». А он такой: «А что еще?». Или история покруче: «Я пошел в аспирантуру, потому что не хочу взрослеть, здесь все понятно и знакомо». Но люди дрожат и говорят: «Господи, он же профессор, как он может не знать?». Да обыкновенно.

Микки улыбается.

Девочкам не терпится:

— Так спор-то в чем?

— В философии. Я говорю: бесполезная фигня. Несовместима с жизнью, как смертельная болезнь. Абстракция. Удобная таблетка, как в «Матрице». Синяя или красная, а?

Девочки фыркают.

— И тут мне однокурсник говорит: «Могу доказать, что она применима в жизни». А я такой: «Не докажешь». А он спрашивает: «Спорим?» — и мы поспорили.

— Он доказал? — спрашивает Микки.

Остап смотрит на него в упор. И добавляет неохотно, тише:

— Он меня наколол. И, главное, мне заявляет: «Отдельные направления философии очень даже применимы к жизни. Софистика, например. Хочешь побеждать в спорах — учись софистике, вывернешь все наизнанку». Та еще мразь от софистики, отвечаю, этот мой одногруппник.

Микки хмыкает.

— Или вот. Он же примеры приводил. Типа… хочешь блеснуть умом на первом свидании? Начни затирать о Гегеле с видом знатока. Она решит, что ты сечешь, потому что в Гегеле мало кто сечет. Только молись, чтобы ее профессор не думал иначе, а то ее научили, как надо, а ты не угадал.

Микки смеется.

— Что?

— Это мне нравится. «Не угадал».

— Пальцем в небо: попал, не попал.

— Согласился, не согласился. Барта почитай. Там короткая статья. Как тебя Вк найти?

VIII

Остап сваливает. Подруги косятся на Микки, как на сумасшедшего. Он набивает рот салатом и застывает. Не понимает:

— Фто?

— Это что сейчас было? Тебя зацепило, серьезно?

— А фто?

— Да у него словесное недержание.

Микки прожевывает и ничего не отвечает.

— Может, он еще тебе понравился?

Микки дразнит малыша-первокурсника:

— Я «избранный пониматель и ценитель».

— Что, Микки, он начал затирать о Гегеле с видом знатока и угадал?

Столик трясется от смеха, дрожат чай и кофе.

Девочки отклоняются назад и по очереди тянут:

— Хм…

Микки бросает беззлобно, но без улыбки:

— Да ну вас.

I

Статья короткая, но там конструкции — дай боже. Сначала Остап пишет Микки: «Скучно». Потом решает, что это не по-мужски. Осиливает текст. Раза с четвертого. Потом он заявляет: «Есть один нюанс». И угрожает Микки голосовым.

Микки опережает сообщением: «Нюанс из анекдота?»

Приходится прервать голосовое.

«Из какого?»

«Костя, — пишет Микки, — это легендарный анекдот».

«Какой-то гейский?»

«Ну а то».

Вообще, Остап не собирается всякие гейские анекдоты от какого-нибудь гея слушать. Но удочка уже заброшена — и любопытно. И Остап пишет Микки: «Ладно». В смысле «Продолжай». Но Микки замолкает, потому что «ладно» — это слово, которое придушивает половину диалогов.

Остап через минуту пишет: «Ты рассказываешь, нет?»

Микки записывает голосовое. Вообще-то, тон спокойный, но машины на заднем фоне неоднозначно говорят, что он куда-то идет — и, похоже, быстрым шагом. Потому что у него сбивается дыхание.

— Приходит Петя к Василь Иванычу и спрашивает: «Что такое нюанс?». Василь Иваныч ему и говорит: «Снимай, Петя, штаны».

Если бы не голосовое, Остап бы возмутился: «Все, дальше не надо». Но на паузу он, конечно, не ставит. И просто опускает поникшую голову — почти на плаху — со смирившейся улыбкой.

— Снял Петя штаны. Василь Иваныч ему присунул. И объясняет: «У тебя хуй в жопе, и у меня хуй в жопе. Но есть один нюанс…»

Остап улыбается шире, но пишет Микки: «Не смешно».

Угнетенно помолчав, Остап записывает дальше свое голосовое, начав со слов: «Так вот, о твоем Барте». Но потом отменяет и печатает: «Миша, не тесно хую в жопе?».

И Микки спрашивает у него:

— Что, голосом — не хватило смелости?

Остап записывает голосом:

— Я начинал за Барта.

— Ага. За здравие. Но не там и не с тем кончил.

Остап не понимает:

— Если это флирт такой, ты это прекрати.

— Хорошо, товарищ Модест.

Господи, еще какой-то черт нечаянный. Остап загуглил. И сказал:

— Да этой фразы на всю книжку одна штука.

— Считал?

Пришлось Остапу посчитать. Ну не самостоятельно, конечно. А с помощью смекалки и поиска по тексту.

«Ну хорошо, — сказал он, — всего-то в двадцать раз ошибся».

Микки пишет какое-то многозначительное с многоточием: «Ты посчитал…» — и отправляет кучу скобочек.

Остап пытается не улыбаться. Но миссия заранее провальная. Он начинает еще раз: «Короче, Барт»…

На этом все и завершается, ведь Микки отправляет:

— Ты ж не из детсада. Прикол как раз в том, что тесно.

— Кому теснее?

— Не проверял.

— Не разрешали сверху?

— Я актив.

Остап сбивается.

— А че ты выглядишь как баба?

— Костя, это унисекс.

— Да тебе кажется.

Короче. Все, что нужно об Остапе знать: он как из того выражения…

II

Поэтому Остап с Микки тем же вечером встречаются. Ну было по пути. Почти. Подумаешь, пять остановок ехать. Пить кофе. Как друзья. Но они не друзья. Остап, что ли, будет дружить с геем, который одевается в бабские шмотки? И волосы в хвост убирает, выпустив черную косую челку, которая тем длиннее, чем ближе к вискам. Уши аккуратные. Проколоты. Остап пялится. Остап заколебался на него смотреть. Но не смотреть не получается.

— Че за коньки? — кивает он на ролики, закинутые Микки на плечо.

— В хоккей играю. Держу форму без катка.

Остап уставляется на Микки с выражением: «В натуре?». Микки сдается:

— Пируэты кручу аки балерина на колесах.

Остап смотрит на Микки — и пытается серьезно, но потом вдруг начинает ржать. И говорит:

— Ну я представил.

— Что еще? представил.

— Ты это прекрати.

— Подумаю.

Они заказывают кофе в первой попавшейся кофейне, и Остап скрашивает ожидание своими домыслами:

— Для хоккеиста у тебя слишком много зубов во рту, знаешь?

— Костя, я пошутил…

— Все-таки пируэты? — это почти разочарование.

Неловко постояв, они дожидаются своих стаканчиков и с ними выгребаются на улицу.

Остап спрашивает Микки:

— И где катаешься? В парке каком-нибудь?

— А что?

— Ты ролики таскаешь на плече. Здесь — не дорога?

— Ты хочешь впечатлиться?

Остап замолкает тяжело.

А потом просит:

— Нет, правда, Миша, прекрати.

— Ты подошел и предложил минет. А теперь: «Миша, прекрати».

— Я думал: мы проехали.

— Нет, я злопамятный. Что насчет Барта?

— Я прочитал. Раза с четвертого.

Микки улыбается.

— Старался?

Очень.

И теперь оправдывается:

— Да ваши философы невнятно загоняют. «Будь проще» — это не про них?

— Барт уже не загоняет. Загонял. Литературовед.

— Не обзывайся.

— Да не ты, а Барт…

Остап смотрит на Микки. Хочет серьезно, но по-дурацки улыбается. Микки выдерживает его взгляд — и молчаливо у него интересуется в ответ, какого хрена пялится.

А потом он заявляет без улыбки:

— Уже можно звать к себе или еще помаринуешься?

— Я тебе зубы выбью, хоккеист.

— Дерзай.

Остап вздыхает:

— Ладно.

— Что «ладно?»

— Давай к тебе.

Повисает неловкое молчание — и Микки вдруг ломается. Шутка не прекращается. Ничего вообще не прекращается, и Микки, выбросив стаканчик в первую же урну, обгоняет Остапа и, пятясь перед ним, берет на слабо:

— Я тебя за язык не тянул.

Остапа на такое не взять. Он не отвечает и продолжает улыбаться.

Микки сдает первым:

— Так что там Барт?

— Так что насчет к тебе?

— Ладно.

— Ладно.

III

Остап берет и едет к Микки. В метро особо не поговоришь, так что Остап садится напротив, закинув ногу на ногу, обнаженной щиколоткой на рваную коленку, и строчит Микки, севшему напротив, сообщения.

«Мне просто интересно, если я тебя свяжу, засниму и выложу куда-нибудь на порнохаб, ты будешь против?»

«Костик, я ходил на каратэ. Ты успеешь только войти в квартиру, дальше я сам».

«Сначала хотел тебе сказать: каратэ — не гейское занятие. Но потом вспомнил, как проходят тренировки…»

Микки улыбается и ничего не отрицает. Добавляет провокационно: «Я понял, что в доску гей, когда меня на маты повалил друг, а у меня встал».

Остап ржет и смотрит Микки в глаза. Глаза почти серьезные. Остап качает головой с неверием. Во что он вляпался? Вздыхает — и спрашивает ради смеха:

«Выебал друга?»

«Хочешь дружить?»

IV

Потом Остап знакомится с младшей сестрой Микки. Сестра не промах, тянет Микки за воротник, уравнивает в росте, удерживает рядом, шепчет:

— А че он симпатичный? Глупый?

Микки прижимает к губам палец.

Остап говорит:

— Ну это не по-человечески, вообще-то.

Микки опускает голову. Разувается. Потом он выпрямляется и поднимает взгляд.

— Она сказала, что ты симпатичный.

— Я не настолько глупый, Миша.

— А насколько?

Остап молчит и сверлит Микки взглядом.

Микки спрашивает:

— Чаю?

— Ты с темы не съезжай.

— Сказал человек, который ничего мне не сказал про Барта. О сексе со мной было интересней?

— Короче, Барт…

V

— У тебя есть книга. Военная. Патриотического толка. Она о том, что тебе надо жертвовать собой ради отечества, служить и всякое такое. По крайней мере так сказал профессор.

— Он угадал? — усмехается Микки.

— Профессор прочитал как на душу легло, вольно интерпретировал, переварил и выдал. А по сути история такая: книгу написал товарищ вроде Воннегута.

Микки присвистывает.

— Ты думаешь: я не читаю книжки?

— А читаешь?

— Короче. Есть один нюанс. В предисловии историк про Воннегута-Пупкина сказал, что это был какой-то госзаказ, и автору надо было прокормить семью, и что за этой шелухой патриотической на самом деле дикая антивоенщина, и после каждой битвы, после описания каких-нибудь концлагерей — мороз по коже.

— И в печать пустили?

— Ну допустим.

— Значит, не прозрачно — и два дна.

— Ага, и девять кругов смыслов, как в «Мастере и Маргарите». Нет. Барт, конечно, там нагромоздил про эти смыслы и про то, что все уже давно написано. И что участь автора одна — повторять, цитировать и не иметь права на все, что написал. Лежи себе в могилке, будучи живым.

— Он так сказал?

— Я прочитал четыре раза. Тебе продекламировать?

— Ты же продекламируешь?

— Да.

— Не надо.

— Поверишь на слово?

— Переживу.

— Я говорю: если какой-нибудь профессор вольно интерпретирует, забив на биографию и смыслы, которые ему оказались не важны по его профессорским личным причинам, и тысяче студентам скажет, что некий Пупкин-Воннегут писал патриотические книги от всего сердца, когда тот вкладывал другое — и это даже в рамках госзаказа…

— Даже в рамках госзаказа…

— Не паясничай. Так вот. И после этого «умы ученые», сотрясая воздух корочкой, начнут проталкивать чепуху профессора в массы…

— У тебя какой-то зуб. На профессоров.

— А у тебя нет такта. Слушать не учили?

— Я молчу, — сдается Микки.

— Короче. Автор не может все оставить на читателя. Не потому, что пропадает тайна, а потому, что есть контекст. Не твои ли постструктуралисты — или кто все эти черти? — говорили, что всё — текст?

Микки смотрит на Остапа — и как будто ласково. А потом подначивает:

— Подготовился?

Остап стихает. Нехорошо стихает, напрягается.

— Вопрос с подвохом?

Микки прочищает голос, чтобы спросить томно и с подвохом:

— Подготовился?

— Ты это прекрати.

Микки преспокойно отпивает чай — под аккомпанемент неловкой паузы.

Остап неловкой не выдерживает и интересуется:

— Ты гуманитарий какой-то?

— Экономист.

Остап хочет повторить: «Да я, вообще-то, будущий айтишник, а не вот это все». Вместо этого он грустно выдает:

— Миша, и че я распинаюсь?

— Пытаешься блистать умом на первом свидании.

Остап откидывается на диване и скрещивает руки на груди, глядя на Микки исподлобья. Он бы спросил, конечно: «А поебаться тебе не завернуть?». Но Микки скажет: «Заверни».

Микки утешает:

— Я действительно проникся.

— Сейчас скажу, что это был мой план.

— Скажи.

— Это вранье.

Микки кивает. Улыбается. И говорит:

— Хороший план.

— А ты что думаешь про Барта?

— Я думаю, что автор мертв. И нет резона лезть ему в штаны и душу.

Остап несчастно повторяет:

— И для кого я распинаюсь, Миша?

Микки отбивается:

— Я уважаю твое мнение, и множество других интерпретаций, я — за плюрализм.

Остап демонстративно вынимает из кармана джинсов телефон, укладывает на стол руки и вбивает в гугл: «Плюрализм».

I

Переполненный впечатлениями дня, Остап едет домой и строчит Микки сообщения от нефиг делать. От нефиг делать — это он так утешается.

«Я подумал тут про твой плюрализм. Тебя не напрягает, что в начале это слово почти что начинается с „плюю“? Типа, это как та ванильная цитата. Ты любишь всех, а значит, никого».

И дальше — лучше: «Выслушивают и не судят только проститутки. Ну еще священники. Вот думаю, ты блядь или святой?».

Микки не заходит, но в час ночи Остап добавляет все равно: «Ролики, серьезно? Был вандал, стал ЗОЖник. Спортсмен-художник в бабских шмотках».

И подумав, но почти что зря, он выдает: «Миш, ты авангард».

Потом интересуется: «Еще, поди, отличник?».

О последнем утром Микки спрашивает: «Кто тебе наврал?».

И добавляет позже: «Вандал, спортсмен-художник и святая блядь. Ниче так резюме. Ты втрескался в меня?».

II

«Твоя сестра, вообще-то, не говорила, что я симпатичный. Она сказала, что у брата плохой вкус — и он ебет ботаников и каратистов».

«Ты это не прекращай. Еще немного — и продолжим».

«Дружба на твоих активных условиях не кажется очень заманчивой».

«По тебе не скажешь».

III

Под конец недели по себе не скажет даже сам Остап, когда в отместку шутит: «Еще немного — и я захочу с тобой дружить».

«Тебе нравится пожестче или понежнее?»

«Ты мне угрожаешь?»

«Ты со мной флиртуешь?»

Остап вздыхает и сдается.

«Ладно».

И через минуту предлагает: «Хочешь выпить?».

«Трезвым не дашь?»

Остап чеканит Микки злое и серьезное голосовое:

— Ха-ха-ха.

I

Микки зовет куда-то в глухой парк и обещает изнасиловать. Остап идет: он независим и бесстрашен. Микки в черном, в капюшоне, с рюкзаком на плечо. Обычный такой рюкзак, не сумка какая-то, не из кожи. Внутри гремят баллончики.

У Микки есть эскиз. И грязная стена.

Остап садится на ближайшее поваленное дерево, чтобы наблюдать. И чтобы побухать. Почти что в одиночестве. Пробует, что́ Микки пьет из банки. Какую-то бабскую дрянь коктейльную.

— Я думал, это пиво.

— Нет, оно воняет.

— Неженка-вандал.

Микки хмыкает. Гремит баллончиком, потом шипит баллончиком на стену. Кобру какую-то малюет — и под нимбом.

— И что это такое?

— Угадай.

— И пальцем в небо?

— Пальцем в небо.

— Библейские мотивы?

— Ни за что.

— Ну ты хотя бы намекни.

— Интерпретируй. Автор мертв.

— Миш, я не из этих. Я человек простой и без претензий. Даже в «Черном квадрате» смысл был.

Потом Остапу кажется, что ни фига не нимб над коброй, а какая-то корона, а потом, что не корона, а орудие для пыток, а потом, что там не кобра, а вообще-то, девушка.

— Ну вот как это понимать?

— Как хочешь.

— Миш, это срань полнейшая. И философская.

«Но выглядит отпадно». Это Остап не говорит.

— Татуировку можешь?

— Ты видишь у меня в руках тату-машинку?

— Да обычной ручкой.

Микки оборачивается на него с усмешкой. Игнорирует. Остап, заскучав, достает телефон и снимает девушку-змею.

— Ты протоколируешь, гондон?

— А ты стесняешься?

— Удали.

— Ага, все до единой.

— Я тебе лицо раскрашу.

— Как художник или как бывший каратист? Насчет каратиста, думаю, ты тоже пошутил.

— Хочешь проверить?

— Ладно.

Для этого Остап почти что пьян.

Микки манит его пальцем. Не как на бой, а как на секс. Остап запрокидывает голову и ржет.

— Нет, ладно.

Он поднимается навстречу. Он успевает подойти. Потом он ничего не успевает — и оказывается на сухой траве и листьях. Микки садится сверху, снимает капюшон и убирает за ухо прядь волос.

— А ты активный в каком плане? Хорошо сидишь.

— Мечтать не вредно.

— Вредно в жопу.

— Ты еще не достаточно напился?

— Я тебе алкоголик — в одиночку пить?

— Хочешь моей компании?

Остап молчит. И не брыкается со своим «прекрати». И еще не знает, что круче — вандализм, ролики или эти волосы. Он тоже решает убрать их за ухо. Когда своей рукой, получается даже лучше. И Микки становится тихий.

Остап говорит:

— Ты правда какой-то женственный.

— Ты втрескался.

— Я бы с тобой дружил. Но ты в активной роли.

Микки слезает. А Остап остается лежать и пялиться в небо. Ну не то чтобы сильный стояк. Но кое-что напоминает.

— Так ты его выебал?

Микки гремит баллончиком и шипит на стену.

II

На руке Остапа появляется веселая кривая буква «п». Догадаться, какое определение Микки собирается Остапу дать, не особо сложно. Остап протестует:

— Ты это прекрати.

— Я только начал…

— Ты уже почти закончил.

Микки улыбается, отстает и пьет. Смотрит хитро, щурит миндалевидно-блядские серо-зеленые глаза. И говорит:

— Ладно, теперь хочу.

Пояснять, что он тут хочет, Остапу не надо.

Остап отвечает:

— Только через мой труп. Лежащий в тяжелом похмелье.

III

А потом Остап целомудренно провожает Микки до дома. И не как джентльмен — как радио. Ну потому, что он не затыкается.

У подъезда Микки спрашивает:

— Целоваться будем?

Остап смотрит на него и наконец-то молчит. Но молчит тяжело. Ладно, он прилично пьян. И он, подумав, интересуется уже не очень целомудренно:

— Так ты все еще хочешь?

Повисает неловкая пауза.

Микки не понимает:

— В овраг — с разбегу?

— Ну сначала поцелую.

Микки открывает дверь и пропускает его жестом. Остап ловит его первым, прежде чем прижать к стене. И произносит в губы:

— Ладно.

И замолкает, потому что «ладно» — это слово, которое придушивает половину диалогов. Ну и потому что все, что нужно об Остапе знать: он как из того выражения…