I

Статья короткая, но там конструкции — дай боже. Сначала Остап пишет Микки: «Скучно». Потом решает, что это не по-мужски. Осиливает текст. Раза с четвертого. Потом он заявляет: «Есть один нюанс». И угрожает Микки голосовым.

Микки опережает сообщением: «Нюанс из анекдота?»

Приходится прервать голосовое.

«Из какого?»

«Костя, — пишет Микки, — это легендарный анекдот».

«Какой-то гейский?»

«Ну а то».

Вообще, Остап не собирается всякие гейские анекдоты от какого-нибудь гея слушать. Но удочка уже заброшена — и любопытно. И Остап пишет Микки: «Ладно». В смысле «Продолжай». Но Микки замолкает, потому что «ладно» — это слово, которое придушивает половину диалогов.

Остап через минуту пишет: «Ты рассказываешь, нет?»

Микки записывает голосовое. Вообще-то, тон спокойный, но машины на заднем фоне неоднозначно говорят, что он куда-то идет — и, похоже, быстрым шагом. Потому что у него сбивается дыхание.

— Приходит Петя к Василь Иванычу и спрашивает: «Что такое нюанс?». Василь Иваныч ему и говорит: «Снимай, Петя, штаны».

Если бы не голосовое, Остап бы возмутился: «Все, дальше не надо». Но на паузу он, конечно, не ставит. И просто опускает поникшую голову — почти на плаху — со смирившейся улыбкой.

— Снял Петя штаны. Василь Иваныч ему присунул. И объясняет: «У тебя хуй в жопе, и у меня хуй в жопе. Но есть один нюанс…»

Остап улыбается шире, но пишет Микки: «Не смешно».

Угнетенно помолчав, Остап записывает дальше свое голосовое, начав со слов: «Так вот, о твоем Барте». Но потом отменяет и печатает: «Миша, не тесно хую в жопе?».

И Микки спрашивает у него:

— Что, голосом — не хватило смелости?

Остап записывает голосом:

— Я начинал за Барта.

— Ага. За здравие. Но не там и не с тем кончил.

Остап не понимает:

— Если это флирт такой, ты это прекрати.

— Хорошо, товарищ Модест.

Господи, еще какой-то черт нечаянный. Остап загуглил. И сказал:

— Да этой фразы на всю книжку одна штука.

— Считал?

Пришлось Остапу посчитать. Ну не самостоятельно, конечно. А с помощью смекалки и поиска по тексту.

«Ну хорошо, — сказал он, — всего-то в двадцать раз ошибся».

Микки пишет какое-то многозначительное с многоточием: «Ты посчитал…» — и отправляет кучу скобочек.

Остап пытается не улыбаться. Но миссия заранее провальная. Он начинает еще раз: «Короче, Барт»…

На этом все и завершается, ведь Микки отправляет:

— Ты ж не из детсада. Прикол как раз в том, что тесно.

— Кому теснее?

— Не проверял.

— Не разрешали сверху?

— Я актив.

Остап сбивается.

— А че ты выглядишь как баба?

— Костя, это унисекс.

— Да тебе кажется.

Короче. Все, что нужно об Остапе знать: он как из того выражения…

II

Поэтому Остап с Микки тем же вечером встречаются. Ну было по пути. Почти. Подумаешь, пять остановок ехать. Пить кофе. Как друзья. Но они не друзья. Остап, что ли, будет дружить с геем, который одевается в бабские шмотки? И волосы в хвост убирает, выпустив черную косую челку, которая тем длиннее, чем ближе к вискам. Уши аккуратные. Проколоты. Остап пялится. Остап заколебался на него смотреть. Но не смотреть не получается.

— Че за коньки? — кивает он на ролики, закинутые Микки на плечо.

— В хоккей играю. Держу форму без катка.

Остап уставляется на Микки с выражением: «В натуре?». Микки сдается:

— Пируэты кручу аки балерина на колесах.

Остап смотрит на Микки — и пытается серьезно, но потом вдруг начинает ржать. И говорит:

— Ну я представил.

— Что еще? представил.

— Ты это прекрати.

— Подумаю.

Они заказывают кофе в первой попавшейся кофейне, и Остап скрашивает ожидание своими домыслами:

— Для хоккеиста у тебя слишком много зубов во рту, знаешь?

— Костя, я пошутил…

— Все-таки пируэты? — это почти разочарование.

Неловко постояв, они дожидаются своих стаканчиков и с ними выгребаются на улицу.

Остап спрашивает Микки:

— И где катаешься? В парке каком-нибудь?

— А что?

— Ты ролики таскаешь на плече. Здесь — не дорога?

— Ты хочешь впечатлиться?

Остап замолкает тяжело.

А потом просит:

— Нет, правда, Миша, прекрати.

— Ты подошел и предложил минет. А теперь: «Миша, прекрати».

— Я думал: мы проехали.

— Нет, я злопамятный. Что насчет Барта?

— Я прочитал. Раза с четвертого.

Микки улыбается.

— Старался?

Очень.

И теперь оправдывается:

— Да ваши философы невнятно загоняют. «Будь проще» — это не про них?

— Барт уже не загоняет. Загонял. Литературовед.

— Не обзывайся.

— Да не ты, а Барт…

Остап смотрит на Микки. Хочет серьезно, но по-дурацки улыбается. Микки выдерживает его взгляд — и молчаливо у него интересуется в ответ, какого хрена пялится.

А потом он заявляет без улыбки:

— Уже можно звать к себе или еще помаринуешься?

— Я тебе зубы выбью, хоккеист.

— Дерзай.

Остап вздыхает:

— Ладно.

— Что «ладно?»

— Давай к тебе.

Повисает неловкое молчание — и Микки вдруг ломается. Шутка не прекращается. Ничего вообще не прекращается, и Микки, выбросив стаканчик в первую же урну, обгоняет Остапа и, пятясь перед ним, берет на слабо:

— Я тебя за язык не тянул.

Остапа на такое не взять. Он не отвечает и продолжает улыбаться.

Микки сдает первым:

— Так что там Барт?

— Так что насчет к тебе?

— Ладно.

— Ладно.

III

Остап берет и едет к Микки. В метро особо не поговоришь, так что Остап садится напротив, закинув ногу на ногу, обнаженной щиколоткой на рваную коленку, и строчит Микки, севшему напротив, сообщения.

«Мне просто интересно, если я тебя свяжу, засниму и выложу куда-нибудь на порнохаб, ты будешь против?»

«Костик, я ходил на каратэ. Ты успеешь только войти в квартиру, дальше я сам».

«Сначала хотел тебе сказать: каратэ — не гейское занятие. Но потом вспомнил, как проходят тренировки…»

Микки улыбается и ничего не отрицает. Добавляет провокационно: «Я понял, что в доску гей, когда меня на маты повалил друг, а у меня встал».

Остап ржет и смотрит Микки в глаза. Глаза почти серьезные. Остап качает головой с неверием. Во что он вляпался? Вздыхает — и спрашивает ради смеха:

«Выебал друга?»

«Хочешь дружить?»

IV

Потом Остап знакомится с младшей сестрой Микки. Сестра не промах, тянет Микки за воротник, уравнивает в росте, удерживает рядом, шепчет:

— А че он симпатичный? Глупый?

Микки прижимает к губам палец.

Остап говорит:

— Ну это не по-человечески, вообще-то.

Микки опускает голову. Разувается. Потом он выпрямляется и поднимает взгляд.

— Она сказала, что ты симпатичный.

— Я не настолько глупый, Миша.

— А насколько?

Остап молчит и сверлит Микки взглядом.

Микки спрашивает:

— Чаю?

— Ты с темы не съезжай.

— Сказал человек, который ничего мне не сказал про Барта. О сексе со мной было интересней?

— Короче, Барт…

V

— У тебя есть книга. Военная. Патриотического толка. Она о том, что тебе надо жертвовать собой ради отечества, служить и всякое такое. По крайней мере так сказал профессор.

— Он угадал? — усмехается Микки.

— Профессор прочитал как на душу легло, вольно интерпретировал, переварил и выдал. А по сути история такая: книгу написал товарищ вроде Воннегута.

Микки присвистывает.

— Ты думаешь: я не читаю книжки?

— А читаешь?

— Короче. Есть один нюанс. В предисловии историк про Воннегута-Пупкина сказал, что это был какой-то госзаказ, и автору надо было прокормить семью, и что за этой шелухой патриотической на самом деле дикая антивоенщина, и после каждой битвы, после описания каких-нибудь концлагерей — мороз по коже.

— И в печать пустили?

— Ну допустим.

— Значит, не прозрачно — и два дна.

— Ага, и девять кругов смыслов, как в «Мастере и Маргарите». Нет. Барт, конечно, там нагромоздил про эти смыслы и про то, что все уже давно написано. И что участь автора одна — повторять, цитировать и не иметь права на все, что написал. Лежи себе в могилке, будучи живым.

— Он так сказал?

— Я прочитал четыре раза. Тебе продекламировать?

— Ты же продекламируешь?

— Да.

— Не надо.

— Поверишь на слово?

— Переживу.

— Я говорю: если какой-нибудь профессор вольно интерпретирует, забив на биографию и смыслы, которые ему оказались не важны по его профессорским личным причинам, и тысяче студентам скажет, что некий Пупкин-Воннегут писал патриотические книги от всего сердца, когда тот вкладывал другое — и это даже в рамках госзаказа…

— Даже в рамках госзаказа…

— Не паясничай. Так вот. И после этого «умы ученые», сотрясая воздух корочкой, начнут проталкивать чепуху профессора в массы…

— У тебя какой-то зуб. На профессоров.

— А у тебя нет такта. Слушать не учили?

— Я молчу, — сдается Микки.

— Короче. Автор не может все оставить на читателя. Не потому, что пропадает тайна, а потому, что есть контекст. Не твои ли постструктуралисты — или кто все эти черти? — говорили, что всё — текст?

Микки смотрит на Остапа — и как будто ласково. А потом подначивает:

— Подготовился?

Остап стихает. Нехорошо стихает, напрягается.

— Вопрос с подвохом?

Микки прочищает голос, чтобы спросить томно и с подвохом:

— Подготовился?

— Ты это прекрати.

Микки преспокойно отпивает чай — под аккомпанемент неловкой паузы.

Остап неловкой не выдерживает и интересуется:

— Ты гуманитарий какой-то?

— Экономист.

Остап хочет повторить: «Да я, вообще-то, будущий айтишник, а не вот это все». Вместо этого он грустно выдает:

— Миша, и че я распинаюсь?

— Пытаешься блистать умом на первом свидании.

Остап откидывается на диване и скрещивает руки на груди, глядя на Микки исподлобья. Он бы спросил, конечно: «А поебаться тебе не завернуть?». Но Микки скажет: «Заверни».

Микки утешает:

— Я действительно проникся.

— Сейчас скажу, что это был мой план.

— Скажи.

— Это вранье.

Микки кивает. Улыбается. И говорит:

— Хороший план.

— А ты что думаешь про Барта?

— Я думаю, что автор мертв. И нет резона лезть ему в штаны и душу.

Остап несчастно повторяет:

— И для кого я распинаюсь, Миша?

Микки отбивается:

— Я уважаю твое мнение, и множество других интерпретаций, я — за плюрализм.

Остап демонстративно вынимает из кармана джинсов телефон, укладывает на стол руки и вбивает в гугл: «Плюрализм».