«Здравствуй, мама
Плохие новости
Герой погибнет
В начале повести»
Земфира — ЛКСС

I

Нет, Мир знал: ему нравятся парни. Но еще он знал, что с девушкой проще ужиться, особенно в России: он был прагматиком. Потом появился Макс, и жизнь начала расслаиваться… Сначала незаметно, потихоньку, а затем все больше, все масштабнее, все страшнее. И дело усложнялось тем, что Мир думал: он никогда не вляпается в это дерьмо. Не в отношения на расстоянии. И уж тем более не во влюбленность.

И «намечтать» — это было не о нем. Он отрицал любые чувства. Оборонялся яростно. Он был несносным в дерьмовые дни. Он был язвительным в лучшие. И он не подпускал к себе. Теперь кажется: на то была причина.

Он тушит сигарету и уже пять минут пялится в экран.

Она сказала: Макса никогда не было. Она сделала ложью самое рискованное, на что он когда-либо соглашался. Она убила его. Она все уничтожила. А затем села на его могиле с заявлением: «Но мои чувства настоящие».

Жизнь перестала слоиться — и обрела какую-то трагичную ясность. Как если бы с Мира содрали кожу.

Он гасит экран, глядя на ее фотки, и низко опускает голову. Смех почти истерический. Пятый раз за последний час. Что она сделала? Зачем?

II

Но теперь они могут созвониться. Никаких тупых отмаз. «Здесь не ловит сеть», «Проблемы с динамиком», «Я люблю общаться лично» и Миром самое любимое «Ну потерпи немного».

«Немного» — до встречи.

Теперь он может с ней встретиться. Лицом к лицу.

И в чем его проблема?

Проблема в том, что, закрывая глаза перед сном, он год видел перед собой мальчишку в ромашковом венке. Мальчишку, который записывал ему голосовые — с другой интонацией, другим голосом. Мальчишку, который часами ездил на автобусах, до самой конечной, а потом писал: «Думаю, как добраться теперь домой». И смеялся. Чтобы затем надолго исчезнуть. Потому что, вообще-то, бо́льшую часть жизни ему было не смешно.

III

— Мы очень похожи, — говорит она, сжавшись перед Миром в кафе, и ковыряет чашку.

У нее есть имя, которое не подходит — ему.

А еще у нее есть все, что, скорее всего, подошло бы Миру, будь она честна с самого начала.

Но он не хочет — ее имени, ее всю. Тщетно пытается себя убедить, что полюбил в ней душу. Это чертовски сложно, потому что она просто похожа.

И притворялась целый год чужой душой, привязанной к чужому телу. У этой души — его фотки, его голос, его дурацкие смешливо-горькие четверостишья.

Она украла его жизнь. Вручила Миру. Сделала соучастником чего-то, что он ощущает теперь как преступление.

И он чувствует себя идиотом, когда она говорит:

— Правда, так куда-то уехать я пробовала только один раз. И очень запаниковала. Не знаю, как он так ездит постоянно. Да еще и новыми маршрутами…

Она вписала себя в его образ. В котором ей стало тесно.

И Мир спрашивает себя: как, как он не видел? что все слоилось? Как он не понял? Что же он за дурак?

I

Алла сидит в тесной кухоньке с сигаретой, задумчиво трогая фильтр большим пальцем. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Сыпется пепел. Она чертыхается, пытается навести порядок. Но вокруг полный бардак.

— А я говорила, что баба. В самом начале, помнишь? Но меня сбило, что она посылает голосовые. Фотки-то ладно… А голос-то мальчишеский. Как она это делала?..

— Ну. Это были его голосовые.

— Перезапись?

— Я не хочу об этом знать.

II

Но он знает. Что Макса, человека, которым она притворялась, вообще-то, зовут Женя. Что он существует дальше, не подозревая, что переломал кому-то этим фактом позвоночник. Что у Жени есть сестра, ее лучшая подруга. Что Женина сестра пересылает ей все переписки, все голосовые. Со словами: «Он опять». Сестра волнуется, как волновался Мир.

Женя — звезда эфира, главный объект обсуждения. Там. И здесь, у него, Мира, в руках, под надтреснутым экраном.

Женя живет в этом блядском ктулхообразном городе, куда Мир переехал из-за него. Перед тем, как она испугалась и созналась. Чтобы не переехал. Или чтобы переехал и принял.

Спасибо, что не исчезла. Не растворилась. Но как теперь ходить по этим улицам? Или как не ходить, как ему теперь вернуться назад, к себе?

Мир не знает. Остается. Неясно зачем.

Москва большая. В нее помещается все. И разбитые воздушные замки — больше прочего. Иначе почему у нее такая монструозная застройка и столько ничем не обоснованных пустот?

I

Сестру Жени зовут Лиза.

Мир, наверное, конченый мудак. Это все-таки его проблемы: нечего впутывать сюда тех, кто ни в чем не виноват. Но он не понимает, как жить с этим одному. И пытается впутать.

Он пишет Лизе: «Привет. Только не пугайся. Можем встретиться? Где-то на нейтральной территории. На твой выбор. Это по поводу твоей лучшей подруги. И брата».

Потом он стирает. И думает, что все-таки не мудак. Разрушать чьи-то жизни.

II

Она хранит эту тайну. Он тоже хранит. Словно они покрывают убийство. Тянутся недели. Мир не знает, что пытается понять пятую встречу подряд. Они сидят в кафе, он держит долбаный стаканчик в руке. И ему кажется, что этот стаканчик тоже ненастоящий.

Как и это кафе. Как и он сам. Как и вообще все.

Это он. Местами. Фразами, тупыми шутками, повадками.

Она виновато смеется, как он бы смеялся, как Мир представлял.

Когда они выходят из кафе, она толкается плечом, как он бы толкался, как Мир представлял.

Что-то не изменилось.

Но несколько маленьких «что-то» не исправят всего.

I

Иногда Мир думает постучаться к Жене. Убедиться, что он другой, и Мир все насочинял, побыл ее соавтором. Потом он думает, что не имеет права. Потом просто по-человечески боится. Узнать, не узнать. Оказаться неподходящим. Не поместиться в новое знакомство — со всем, что знает о нем, со всем, что непонятно как сказать.

Мир часами крутит голосовые. Его растерянный голос, вечно словно извиняющийся за себя, постоянно смеющийся. Стихи, написанные его рукой в тетрадке на паре, прямо в теле конспектов. Фотки остановок, на которых он застревал.

И надписи на вспотевшем стекле.

«Дождем». «Не было повода быть». «Заживет». «Из пистолета грусть». «Выхода нет». «Сделай море». «Акуле плевать». «Я снова здесь».

Обрывки песен невпопад, под настроение, под ситуацию. Случайный саундтрек для нечаянно случившегося с Миром человека. И больше Мир не знает, о чем на самом деле были песни, о чем Женя молчал, когда не присылал голосовых сестре.

II

— Ты могла бы нас познакомить? Мне надо понять.

Она теряется. Она леденеет. Она прячет глаза. И Мир знает, что загнал ее в ловушку.

— Понять что?

— Что это другой человек.

Она молчит. Потому что в отличие от всего остального, ее чувства были настоящие. Мир был собой. И у нее ничего к нему не поменялось.

— Он натурал.

Мир теряет голос:

— Зачем ты это говоришь?

III

Мир так часто думал, как он катается по городу и смотрит в окно. Мир проделывает этот трюк снова и снова. Плутает по чужим районам.

Он очень надеется. Непонятно на что. Москва такая большая. Какова вероятность встречи, если Женя все время меняет маршруты?

I

Алла — единственный плюс Москвы, луч света, скользящий вдоль толпы. Она лавирует в потоках людей и машин так ловко, словно была для этого рождена.

И она отвечает на вопросы Мира за нее:

— Ну, чужую личность я не крала. Но под мужским именем сидела. Там даже не было моих фоток. Так… После первой же девочки с разбитым сердцем пришлось убить пацана в себе. И заодно в интернете.

— И зачем ты это делала?

Алла смотрит на него смешливо, затормозив на входе у метро. Произносит просто:

— Не хотела быть собой. Я себя ненавидела.

II

Она ненавидит. Стоя перед зеркалом. Кутаясь в мешковатую одежду. Не зная, кем ей быть сегодня — выглядеть больше как девушка или как парень?

Она ненавидит свои волосы, криво состригая себе челку. И потом плачет в ванной. То ли о себе, то ли о челке, то ли о том, что повторяет это снова и снова, едва отрастают волосы.

Вообще-то, не плохо: кривая челка придает какой-то особый шарм ее округлому раскрасневшемуся от слез лицу.

Мир думает об этом, когда забывает, кем она была. Вернее — не была. Иногда он спрашивает себя, мог бы любить ее, если бы она была собой и любила себя хоть чуть-чуть. Он уверен, что она задается таким же вопросом. И даже чаще, чем он.

III

Успокоенная и тихая, она сидит на кухне. У нее все время приступы то слез, то смеха — его извиняющегося смеха, то апатии.

И когда у нее апатия, как сейчас, Миру становится страшно.

Она спрашивает:

— Хочешь к Лизе на вечеринку? Она пытается уговорить его прийти.

Мир слабо кивает. Она уходит в комнату.

Когда Мир заглядывает, чтобы попрощаться и уйти, она лежит лицом к стене.

Через час придут ее родители. Через день приедет младший брат. Ей двадцать пять. Иногда Мир пытается разобраться, когда все в ее жизни пошло по пизде.

Он опускает голову и прикрывает дверь.

Месяц назад он был в шоке. Потом в ужасе — от того, что все развалилось. Он злился вспышками, наматывая круги по Москве. Но, когда все утряслось и осело, ничего, кроме жалости и сожалений, не осталось.

I

Женя сидит к окну вполоборота, свесив одну ногу с подоконника. Город за ним темный, как вселенная, свалившаяся обратно в сингулярность.

Мир садится напротив. Женя вынимает один наушник, не поднимая глаз.

Мир спрашивает:

— Почему ты не со всеми?

Женя улыбается и отвлекается от листания плейлиста.

Это его голос, его извиняющийся за себя тон:

— Не люблю компании.

Его смешливо сморщенный нос, когда он делает такую моську, мол, ну что с меня взять.

— Что слушаешь?

Женя протягивает. Они делят на двоих провода, как связанные. Они делят на двоих историю, о которой один не в курсе.

И эта музыка — его музыка. И становится больно. Почти физически.

Но Мир терпит. Не вызывает подозрения.

Или вызывает, когда зависает со своей нахмуренной физиономией.

И Женя снова извиняется:

— Блин, у меня вся музыка — тоска.

У Мира все — тоска. Но как в таком признаешься?

II

Они сидят на подоконнике. И Женя лечит Мира своим присутствием, прижавшись плечом. Он меньше, чем Мир представлял. Как нескладный подросток, хотя ему двадцать — и на пороге мнется неприглашенная, опостылевшая заранее взрослая жизнь.

Женя извиняется смехом:

— Со мной что-то не так. Я ничего не понимаю. Глобально. Даже про себя.

Он так произносит это, что Мир тоже смеется. А потом смотрит на него и улыбается грустно.

И Женя серьезнеет:

— У тебя взгляд, как у моей сестры. Когда я говорю о себе.

«А твоя сестра хочет тебя целовать? За то, какой ты?»

Мир этот взгляд — отводит, прячет. И вдруг смотрит на нее. Застывшую на пороге. Она думает: у них был «момент». И выходит. С их общим секретом. И Мир спускается тоже. Не за ней. Но с подоконника на землю, как с небес.

И Женя смеется:

— Твоя подружка?

А Мир не знает, что ему ответить.

Женя спрашивает: — Думаешь, она приревновала?

Мир усмехается:

— Уверен.

И сбегает с вечеринки с колюще-режущим знанием, которое жило в нем и так. Она соврала насчет этого тоже. Женя не натурал.

I

Она плачет. Она просит прощения через упреки: «Я такая дура. Мне очень стыдно. Я правда тебя полюбила».

Но Мир может ей ответить то же самое. Точно такими же словами.

«Я такой дурак. Мне очень стыдно. Я правда тебя полюбил».

Ему от этого пусто.

В эту ссору входит сообщение, освещает экран:

«Так это все-таки была твоя подружка?»

«Ты слишком быстро сбежал. У меня есть Ошибки. Песня вроде не тоска. С надеждой».

Анимация и Аффинаж. Мир усмехается. Ему невыносимо — так он влюблен, так отзывается внутри. Каждой чертовой буквой.

II

Женя сам написал. Значит, все-таки был «момент».

У Мира странное болючее дежавю. Когда на его короткие реплики приходят извиняющиеся, но без всякого стеснения, сообщения — одно за другим — его сообщения — о том, что он опять куда-то едет. И фотографии. И голосовое. Настоящее. Громче, звонче.

«Я потерялся, ахаха».

Мир спрашивает: «Как тебя найти?»

Они едут вместе. И Женя делится — поездкой, музыкой, улыбкой. Надписью на стекле.

Потом тянет наушник за провод, выдергивая из Мирова уха.

— Никто со мной так не ездил.

— А ты хотел?

Он пожимает плечами. Он не сознается. Пытается вернуть Миру наушник. С первого раза не выходит. Он смеется.

Почти не смотрит в глаза. И несет больше чепухи, чем обычно.

Миру неловко это замечать. И как будто неправильно. Мир ведь за этим здесь. За ним. Чтобы вот так кататься — с ним, чтобы вот так — делить провода. А что теперь?..

И они едут. В тишине. Прижимаясь плечом к плечу.

— Жень, можно через тебя зайти в контакт?

Женя отдает телефон. Мир выходит с его страницы, числясь в последней двойке диалогов, вместе с Жениной сестрой. Заходит на свою. Открывает переписку, которую хотел удалить. Отлистывает, долго ищет самое начало. Отдает Жене. Вынимает наушник.

Женя смеется и не понимает:

— Это что?..

— Причина, почему я приехал в Москву.

Женя листает вниз: Макс с Миром начинает переписку.

— Это такой способ послать меня? Изощренно.

Это хуевый способ сказать правду. Не спустя время, когда уже все получилось. Или не получилось. А сейчас. Мир пытался словами. Мысленно. Тысячу раз. Но Женя смеялся и уходил.

Теперь он повторяет:

— Это что?.. — когда видит собственные фотки.

Он поднимает глаза.

— Мир, это что?

— Я пытаюсь понять. Пятую неделю. Я пытаюсь понять. Пятую неделю, Женя. Что ты — Женя. Что это — другой человек.

Переосмысляя год. Перестраивая. Срывая наросшую корку лжи — и почему-то как будто с раны, с ожога, с себя.

И Мир звучит слишком раздраженно. Звучит слишком отчаянно. Он осознает, что делает, лишь после того, как сделал. Он говорит мальчишке: твою личность отняли, использовали, тебя примерили, как шмотки, украли твои фотки, переписали голосовые, которые ты отправлял своей сестре.

И Мир делает то, чего делать не хотел. Разрушает доверие. Доламывает жизнь девушки, которая поломала его самого.

Все-таки мудак.

— Прости меня.

Мир выходит на первой же остановке. Оставляя со всем этим ужасом — своим ужасом. Вместо приятного вечера. Вместо «Давай ко мне?».

Кому нужна эта чертова честность, если после нее не отмыться? Если после нее осознаешь, что ты не можешь доверять самым близким. Если после нее у тебя ничего не останется.

Мир не знает, как правильно. Он вообще больше ничего не знает. Его ранили, и он скулит от боли, вернувшись в съемную квартиру. И ненавидит, что это случилось с ним, а потом ненавидит, что остальные такие же жертвы. И он смешал людей, ни в чем невиновных, с этим дерьмом.

Лучше бы он не отвечал ей никогда вообще. И ничего бы не случилось.

Женя доехал до одной конечной, затем до другой. Оказался хрен пойми где. Дочитал переписку к семи утра. Переслушивал собственные голосовые, адресованные сестре, а теперь — Миру. Миру, которого он видел второй раз в жизни.

Он чувствует себя уязвленным и грязным. Перепачканным внутри. Лишенным самого себя.

Он ссорится с Лизой. Долго.

Она ссорится с лучшей подругой.

Он не идет в универ, мучается и не может уснуть. Потом не просыпается до самого вечера. А затем его будит сестра.

Она наглоталась таблеток.

I

Они стоят на крыльце больницы, собранные вместе, как в дурном сериале. Объединенные общей историей. Алла курит. Мир не курит. Бросил.

Она говорит:

— Только не вешай на себя. И не бери ответственность. Не дури.

Но он вешает. Берет ответственность. Он не хочет, но так получается. Они, черт возьми, год общались.

Да, она год врала. Она уже себя ненавидела. До него. Она разрушила его жизнь. А он идет за ней, чтобы дорушить остальное. По пятам. По следам.

И не может ее кинуть. Злится, терпит. Но не может. Он ей не волк. Не прохожий. Он жалеет, что не волк и не прохожий.

Потом Алла вдруг оборачивается, застывает на секунду, а затем отходит в сторону. И Мир чувствует его. Спиной, затылком. Сердцем.

Женя спускается. Садится на ступени. Трет лицо руками. И смеется себе в ладони, и выдыхает:

— Так дерьмово.

— Прости.

— Как мне злиться, если она при смерти? Сука, так неудобно…

Он весь складывается пополам, обхватив руками коленки.

— Злись на меня, хочешь?

— Я не хочу, чтобы это было на моей совести.

— Господи, какие вы все совестливые, — встревает Алла. — Пусть об этом думает ее семья. Но я уверена, что там такие же отбитые.

Это не меняет того, что они приложили руку. Мир высказал Жене, Женя высказал сестре, Лиза высказала подруге.

И Мир повторяет то, что все еще как будто важно, но уже, вообще-то, нет:

— Я не знал. Я должен был догадаться, когда она не соглашалась на звонки. Но там были эти сраные голосовые сообщения. Фотки здесь и сейчас. Я не знал.

— А я знал?..

Женя вообще ничего не знал. И жил бы дальше себе спокойно.

Мир спрашивает у него:

— Жалеешь?

Жалеет. Молчит.

Поднимается и уходит.

Алла спрашивает:

— Ну и зачем ты сказал? Мог бы потом. Типа «Я любил тебя заранее. Только тебя. Без посредников».

— Не захотел врать. Хватило.

— Ты бы и не врал. Просто не все бы рассказывал.

— Нет, Алл. Это такое же вранье.

II

Что теперь? Ну. Ее откачали. Дальше? Вести к психологам и надеяться на лучшее? Преданно дружить, потому что так правильно? Дать ей сгинуть?

Что теперь? Строить на этом отношения? Пытаться вернуть потерянное?

Ощущение перманентного пиздеца накрывает под конец недели, когда она идет на поправку, а Женя молчит.

Мир ломается, стекает по двери, едва входит в квартиру. С этой… скупой мужской. Правда, получается не скупо и не по-мужски, а с задавленной истерикой.

«Дай Миру шанс,
Дай шансу мир».
Немного Нервно — Колыбельная пацифиста

«Я не хочу бежать,
Я говорил с огнем,
Мне ничего не жаль».
<…>
Там, за моей спиной,
Вместо сумы — любовь».
Немного Нервно — Пожар

I

Через неделю Женя присылает фотку: на окне, запотевшем от его дыхания, пальцем написано «Не Аустерлиц». Он прикрепляет песни из альбома «Светлей».

Добавляет: «Докатался. Утешаюсь. Не война, но драма. Все, что не убивает меня, делает меня дурней, ахах».

Мир слушает, глядя на фотографию, и молчит.

Мир молчит, а Женя хочет знать: «Ты слушаешь?»

«Моя любимая — Пожар».

«Со мной Колыбельная заговорила, думал: я свихнулся. А потом решил: имя у тебя дурацкое. Мне всю жизнь теперь будет мерещиться».

Мир усмехается. А потом пишет без надежды и с надеждой:

«Где тебя найти?»

II

Мир едет. Пересекая городское сердце. Пробками за МКАД. Часа четыре. Словно в другой город, словно в другую страну. К черту на куличики. И думает, что там уже не ждут. И Жени нет онлайн.

Стемнело.

Женя его встречает.

Теперь он идет рядом по улице, толкается плечом, смеется виновато, и вот теперь Москва — святилище, а не личный ад.

Женя увлеченно лопает мороженое. И говорит:

— Стоило дожить до двадцати, чтобы хоть раз вот так поужинать.

Не раз. Но Мир не поправляет.

Усмехается — с тоской:

— Жень, ты такой потерянный, ты знаешь?

— Знаю. Ты — не лучше. Понаехал.

Самый безрассудный из поступков. И чем дольше Женя рядом, тем меньше Мир скорбит по тому, прежнему себе, по человеку, который никогда и никуда вот так бы не сорвался.

III

Им понадобилось несколько километров тупых шуток, чтобы свыкнуться друг с другом, и лишь тогда Женя наконец смеется — о наболевшем, неоплаканном:

— Моя жизнь такой отстой. Зачем ее кому-то красть?

Мир смотрит на него серьезно. Потом отводит взгляд.

— Нет. Она как приключение. Только я терпеть не мог переживать, что всегда в один конец.

Женя усмиряет дурацкую защитную улыбку, говорит, что:

— Лиза тоже. Я ей потом кидал твои ответы. Потому что иногда один в один. Она сказала: жаль.

— Почему?

Женя не сознается. Может, она сказала: у любви не много языков, «иногда один в один».

— Помирились?

— Я больше не беру ее с собой.

В смысле — ничего не присылает. Никаких фотографий. Никаких голосовых. Никакого доверия.

Мир виноват. Пытается сознаться:

— Я не знал, что делать. Просто взял билет до Москвы. Потерялся на конечной. И уже пару месяцев плутаю. Что ты делаешь? Что ты делаешь, когда теряешься?

— Кроме того, что нервно смеюсь?.. — и он смеется. — Навигатор, Мир. И расписание автобусов. Я всегда возвращаюсь домой.

— Может, мне тоже стоит. Может, лучше бы вообще не приезжал. Даже если бы с ней что-то случилось, не узнал бы. Все бы просто кончилось.

— Так почему ты здесь остался?

— Хотел понять. И ты был прямо тут. Настоящий.

— Получилось понять?

Мир усмехается:

— «Я ничего не понимаю. Глобально». С этим вообще можно справиться?..

— Я просто катаюсь. Туда-сюда. Чтобы не свихнуться. От этого чувства — как будто меня закинули на чужое место по нелепой случайности. Пересматриваю «Настоящий детектив».

— Ясно, нельзя…

— А кто-то это просто взял. Я бы ей в лицо швырнул. Я бы сказал ей: «Подавись».

Злится. Мир уже не злится. Он переварил.

IV

Телефон смаргивает двойку на тройку. Почти утро. А Женя говорит только сейчас:

— Мир, а ты знаешь, что мудак?

Мир знает. Усмехается и смотрит ласково.

Женя говорит ему:

— Ты постоянно отвечал ей как скотина.

— Сейчас думаю, что у меня были основания, о которых я даже не подозревал.

— А потом что-то пошло не так.

— Ромашковый венок.

— Что?

Мир отводит взгляд и съезжает ниже по сидению.

— Ромашковый венок. Я понял, что сдаюсь.

Они молчат какое-то время. Женя тоже съезжает ниже, а потом замирает, уткнувшись носом Миру в плечо. Мир замирает — весь. От самых вен.

— Мне сестра сплела.

— Отправь ей что-нибудь. Чтобы она не волновалась.

Женя отлипает. Дышит на окно. Рисует на стекле ромашку. Отправляет. Возвращается обратно.

— А с Варей что?

У нее появляется имя. И Мир выдыхает. Она существует — теперь отдельно от него.

Мир говорит: — Посмотрим.

Они едут. В один конец. План так себе, но хватит до конечной. А потом они придумают получше. Разберутся. Разгребут — свое и, может быть, чужое. Если хватит сил.

В наушниках, поделенных на двоих, связавших, играет на повторе:

«Я предложила бы жить,
предложила бы жить,
предложила бы жить…
дальше».