Реализм

I

Мои соседи в Мемфисе держали на зависть дивный сад. Красивей и обнаженнее всего в нем были белые ирисы. На лепестках их проступали нежные голубые вéнки. Лепестки эти были воздушные, завитые по краям и словно взвивались вверх, как юбка Мерилин Монро.

Томми беспечно дарил мне их каждое лето, и каждое лето я делал вид, словно не знаю, откуда он их стащил.

Это был конец 80-х. На пороге топтался экономический кризис, но нам казалось, что лучше времени не сыскать — и перед нами открыты все двери, в которые мы только вздумаем постучаться.

Томми разъезжал на собственноручно отремонтированном Харлее. Если вы хотите знать мое мнение: лучше бы он сдал этот издохший байк на металлолом. Но он устраивал с ним свиданий куда больше, чем со мной — и рев мотора слушал куда охотней, чем меня.

Харлей давал Томми то, что не была способна дать наша любовь, — абсолютную свободу. И сотню восхищенно-желающих взглядов.

До сих пор живо представляю, как он весело подмигивал девчонкам, когда глушил движок, или как ловко перекидывал ногу через сидение байка, отправляясь навстречу дороге, как навстречу собственной судьбе. В такие моменты я чаще, чем обычно, хотел ему врезать.

Больше своего Харлея Томми любил только музыку. Когда он играл на гитаре, клянусь, я буквально видел, как он отключался от земли — и подключался к космосу. Космос хотел Томми. Небо хотело Томми. Все звезды жадно смотрели на его сияние. Именно эта неземная магия заставила меня в первую нашу встречу почувствовать, как что-то шевельнулось. И это что-то не было моим членом.

Я полюбил Томми. Он был чертовски хорош. Не говоря уже о том, что в свои двадцать знал толк в травке.

Когда его рот не был занят косяком и мной, он беспрестанно-бескультурно чавкал жвачкой, глядя на всех такими бархатно-наглыми глазами, что за них ему прощали все. Он уже тогда был рок-звездой.

Но, когда я брал его на мансарде родительского дома, он плаксиво скулил, как девчонка, готовая продать душу за секс, и умолял меня не останавливаться, даже если наступит конец света.

Я бы не останавливался. Но это сложно, когда наступает конец света.

Как и каждый американец, Томми лелеял свою американскую мечту.

Он хотел умчаться. Из нашей колыбели рок-н-ролла в штате Теннесси, оттуда, где в 54-м в студию «Sun» в доме семьсот шесть по Юнион-авеню заявился молодой горячий Элвис Пресли, чтобы сделать рок-н-ролл эпохой.

Ни музыкальная история, ни я не удержали бы Томми в этой колыбели. Нью-Йорк манил его беспорядочными огнями, ритмами и связями.

Я знал об этом. И еще я в него верил. Как и в чертов космос, который хотел его. Я обещал, что, как смогу, рвану за ним. Разумеется, чтобы врезать ему за всех девчонок, которых он успел снять, улыбнувшись пару раз.

И я отпустил бы Томми легче, если бы он не вздумал добираться из Мемфиса в Нью-Йорк на своем долбаном Харлее. Меньше двух тысяч километров. Тысяча семьсот шестьдесят три, если быть точным. Где-то семнадцать-восемнадцать часов без остановки.

Мы раскурили последний косяк возле заправки. Я начал напевать ему «Мальчиков лета»: «Помнишь, как я заставлял тебя кричать?». И дальше эту обреченную фигню: «Я не понимаю, что случилось с нашей любовью». И он тоже пел в ответ, подключаясь к космосу: «Я могу сказать, что моя любовь к тебе будет такой же сильной».

И я все еще надеюсь.

Я все еще надеюсь, что когда Харлей подвел его, он вспомнил, что я был куда вернее и умел сбавить обороты в ответственный момент, если вы понимаете, о чем я. Потому что, когда космос захочет и меня, я собираюсь встретиться и заявить: «Томми, сукин сын, ну я же тебе говорил».

II

Такой речью владелец прокуренного нью-йоркского бара открыл «Вечер 80-x». В полумраке зала стихли смешки — и воцарилась тишина. Рассказчик невольно усмехнулся в эту тишину. Вышло немного криво.

— Ладно, — сказал он юному певцу с гитарой, — ступай на сцену, детка. Сыграй старику «Мальчиков лета». И если скажешь, что не знаешь этой легендарной песни, я отправлю тебя в Мемфис на издохшем Харлее.

«Детка» поднялся на тесную сцену, уселся возле микрофона на барный стул, приласкал гитару и сказал:

— За Томми и американскую мечту. Чтоб она была неладна.

После этого ни у кого не возникло сомнений, что он на три минуты свяжется с космосом.

На дороге никого,
На пляже никого.
Я чувствую это в воздухе.
Лето вне досягаемости.

Пустое озеро, пустые улицы.
Солнце садится в одиночестве.

Я проезжаю мимо твоего дома.
Хотя я знаю, что тебя там нет, но
Я тебя вижу.

Твоя смуглая кожа сияет на солнце,
Волосы зачесаны назад,
И на глазах у тебя солнечные очки, детка.

Я могу сказать, что моя любовь к тебе будет такой же сильной,
Даже когда мальчики лета останутся в прошлом.

Don Henley — The Boys of Summer