Реализм

I

Очень шумит, закладывает уши. Тём в самолете. У него есть форма медитации, форма возвращения в себя — касаться большим пальцем подушечки каждого другого на руке — от указательного до мизинца. Всегда так делает, когда волнуется, но в этот раз не помогает. Пальцы его подрагивают нервно, и коленка трясется, стоит ее поставить на носок.

На него давит, как если бы воздух снаружи кто-то начал спрессовывать. У Тёма паническая боязнь замкнутых пространств от лифтов до закрытых в комнате дверей. А тут он в самолете — и ему не выбраться.

— Ну что тебя трясет?

Энди держит его руку несколько секунд, пока никто не видит. Никто не видит, но все равно не по себе. Тёму нечем дышать, как будто он в ловушке. И ласково-просящий горячий шепот «Потерпи» ему не помогает. И горсть успокоительного, выпитого заблаговременно, еще не действует.

— Надо было все-таки снотворное, — шепчет Тём в ответ. — Подусыпить меня как кошку. На чуть-чуть. Пока не сядем на земле.

— Их усыпляют?

— Лизка усыпляла, когда ездила. У нее была такая кошка, очень нервная. И только в поезд — сразу пена из пасти, глаза бешеные, шерсть клоками лезет, ходит под себя.

Энди хмыкает.

— Ты вроде лучше держишься?

Тём цепляется за этот шепот, словно за спасательный круг, цепляется за Эндино запястье.

— Меня колбасит даже в метро, особенно под Невой, а мы над океаном полетим… в этой железной банке. Я придумываю катастрофы со скоростью пять в секунду, останови меня.

— Поставить музыку? Или какой-нибудь подкаст?

Энди делится наушником. Тём забирает маленькую белую затычку и вставляет в ухо. Говорит:

— Тебе не кажется, что с проводами было как-то поуютней? Скажешь: конформист, но ты вот так поделишься — и словно связан с человеком. И вроде ничего плохого?.. если связан — так.

Тём барабанит пальцами, и Энди просит:

— Перестань.

В наушниках не начинает играть музыка, не появляется диктор, а вдруг звучит лес. Энди отдает Тёму второй наушник. Показывает жестом, мол, закрой глаза. Тём отворачивается от иллюминатора — и весь укладывается в сторону Энди. Он еще пытается забраться на сидение с ногами, как маленький; прячется в толстовке и утыкается носом Энди в плечо. С мыслью: «Пусть подумают». Не важно — что.

И вдруг остается он, Энди и зеленый, солнечный, высокий, сочный лес. И ничего больше.

II

«Тём» — как героя «Заводного апельсина». От слова «темный». Кличка привязалась в универе. Все началось с «А вы смотрели? А читали?». Тём вспомнил, что когда-то он пытался, но не въехал. Ни в издание на родном великом и могучем, ни в оригинал. Он бросил на главе второй, запомнил это чувство — тошноты — и в обсуждение вошел отмазкой:

— Не могу я в эту грязь.

— Тём, ты че? Ты журналист…

— «Тём»…

Тём гуманист и пацифист. Он перечитывает Уинман и Бойна — за саднящий вкус человечности; и любит Финкеля — за его «незнакомца в лесу», который в русском издании «ест тишину ложками». Он писал диссертацию на тему «Отрицание зла в мировой культуре». Как «журналист» он, конечно, в курсе: общественность падка на негатив. И разумеется, он знает, какие заголовки в трендах. Он этих заголовков избегает. Все говорят, «не в ту профессию пошел». Энди один сказал: «Ты там, где нужно».

Тём свыкся, что он «неженка». Ему от этого неплохо. Неплохо ни наедине с собой, ни с Энди. С Энди в целом ни за что не стыдно. Как будто он — вся свобода мира.

Вообще, конечно, Энди — никакой не Энди. У него часы солидней, чем весь Тём с макушки и до пяток. Аж целых года полтора он был Андрей. Даже не так — Андрей Егорович. У Тёма с ним большая разница и в статусе, и в возрасте. Такая разница, как Тёму — лет: Тём ближе к детям Энди, чем к нему.

Так получилось. Тём долго и упорно, честно, без кокетства не врубался, с какой стати вдруг понадобился Энди. Нервничал, когда тот звал «по дружбе» — то в горы и на лыжи, то на «культурные мероприятия». А звал Энди точно так же — долго и упорно, честно, без кокетства. Это многим позже он озвучил какое-то смешное, неловкое и хрупкое: «Да сдался я тебе».

И Тём не мог поверить, что Энди был в своем уме, когда такое думал.

Они познакомились на конференции, где засланный «в разведку» Энди пытался проникнуться будущим науки, а заодно понять, на что тратятся инвестиционные деньги.

Тём влюбился — какой Энди собеседник. Было увлекательно, взахлеб, до загоревшихся глаз. И легко. Так легко, как если бы они были знакомы на рассвете вселенной, еще на уровне атомов. Тём думал сохранить знакомство в памяти и возвращаться к нему в лучшие минуты. А Энди написал уже на следующий день про его детище: «Занятный блог», — и стало странно, что ему «занятно» — он же из другой вселенной. Стало странно, что у него на этот блог вообще хватило минут в сутках.

А потом как-то тяжело и болезненно срывалось наносное — и становилось тем легче, чем страшней открытия. Тём никогда бы не подумал, что человек вроде Энди может быть — таким. И Энди постоянно извинялся: «Что ты меня стыдишь? Как мальчишку». Но как мальчишка Энди стыдился сам. Стеснялся и не знал, куда деться со своим багажом, который никак не помещался — в это общее тесное чувство.

И сокращенная дистанция в первые недели близости не помогала. Тём по привычке обращался на «вы». Случайно, невпопад, невовремя. И постоянно, каждую минуту им было неловко, грустно, смешно — и неудержимо, пронзительно радостно.

И полет этот наметился еще тогда, года два назад, в начале того, что Тём боялся спугнуть, назвав «отношениями». Тём в тот вечер лежал на животе и в телефоне, листал ленту новостей, увидел «волны» Аризоны — тот самый легендарный каньон, красно-рыжий, инопланетно гладкий и магически, обворожительно полосатый. Он спросил:

— А вы где бывали в штатах? — и осекся.

«Вы…»

Он погасил экран и виновато уткнулся носом в обнаженное плечо.

Энди сказал:

— Ты привыкнешь.

Тём привык. Привык, что Энди чаще занят, чем свободен, что его жизнь — работа, что отпуск — раз в году на две недели, что у него есть бывшая жена и дети. Привык, что Энди — активный, шумный, суетливый, что у него с утра до вечера беспеременный ветер впечатлений, происшествий и курьезов. Привык, что Энди постоянно тянет его, Тёма, из глубины да на поверхность — хватать воздух ртом. Привык всем говорить, что Энди — друг. В конце концов, привык к тому, что Энди — Энди.

А теперь — непривычно, душно, тесно — в этом самолете, как в тюрьме… и невозможно запирать обратно все, что они открывали и выворачивали, оставаясь наедине. А потом раз — и лес. И тишина…

III

Воздух Юты пыльный, жаркий и сухой. Вот аэропорт, а за порогом — жизнь, не связанная артериально с большим городом: низкие поселковые дома, полотно парковки и дорога, дорога, дорога… Без машины ни в Юте, ни в Аризоне делать нечего.

Так что они топают арендовать машину. Тём крутит головой по сторонам — и без конца оступается. Периодически он идет, запрокинув голову. Небо голубое, тугое и какое-то непреодолимо высокое.

Тём снова спотыкается. Энди над ним смеется. Часто, но по-доброму.

— История, — говорит Тём, пришвартовавшись плечом.

— Ну давай.

— Это из детства.

— Ностальгия охватила?

— Нет, объяснения подъехали. Это о том, что я таким родился. Это мой тип — «всегда немножко победитель». Недалеко у нас от дома был мистический асфальт…

— «Мистический асфальт»…

— Прямо перед суровой детской площадкой.

— Боже…

— Да у тебя такая же была, — убежден Тём. — Ну, знаешь, типичная с железяками. И качели стонали от боли и старости всякий раз, как на них садились.

Энди смеется.

— Так вот, — продолжает Тём, — асфальт там был мистический: я все время падал и сдирал коленки. Чтобы ты понимал, как часто это было: когда я падал, все вздыхали. Даже я.

Энди улыбается — широко и белозубо, щурит на Тёма свои карие глаза.

— Но мистицизм весь заключался в том, что асфальт этот был на редкость ровный, без бордюров, без заплаток и без трещин.

— Может, дело в этом? Слишком ровный?

— Думаешь, мне было скучно жить? Это ж лет в пять. Я считал, что вокруг все приключения мира. И под ноги не смотрел.

— А сейчас?..

— Вот и сейчас. Не странно?

Слишком очевидно — насколько Энди счастлив этим фактом. Слишком очевидно, словно они перед друг другом совсем нагие, и от этой наготы, от этого счастья им обоим как будто неловко.

IV

Сутки аренды авто стоят в два раза больше, чем Тёмов телефон. Юта… Тём научил себя мысли, что Энди не в тягость. Но все равно он отмечает про себя такие вещи.

Америка ужасно дорогая. Тём вряд ли бы поехал сам. До встречи с Энди он жил с мыслью: есть деньги — хорошо, нет — появятся. Он чувствовал себя вполне свободным человеком, пока колесил по России. А сейчас осознает, зачем вообще могут быть нужны деньги, для каких вещей — и вдруг скучает по временам прошлых тысячелетий, когда можно было без бумажек, без оглядки уйти куда глядят глаза.

«Я бы во что-нибудь поверил, просто чтобы стать паломником», — сказал однажды он. А теперь задумчиво торчит возле машины — и не может сделать первый шаг.

— Тём, ты в Юте, — напоминает Энди и хватает его — со всеми этими мыслями. Хватает со спины, раскачивает, повышает голос ему в ухо: — Ты в Юте, Тём!

И Тёма вдруг одолевает какое-то смешное щенячье чувство — до сдавленного крика на этой пустынной оранжевой земле.

V

Она пустынная. Она оранжевая. Среди гигантских отдельно стоящих скал вьется лента дороги. Тём прилипает к окну, обхватив себя за плечи — и смотрит снизу вверх.

Он смотрит, словно боится моргнуть, во все глаза.

А потом просит Энди остановить.

Они съезжают на обочину, и Тём выходит куда-то в древний инопланетный мир, полный солнца, медного песка и красных скал размером с небоскребы.

— Ну давай, — говорит Энди.

— Что «давай»?

— Давай наперегонки до тех камней.

Они несутся вперед, потому что бег — единственное, что спасает. Когда завороженность до краев — и не переливается. Когда толкает изнутри все то, что там, внутри, годами копится, годами нарывает. И ты бежишь, кричишь, как первобытный человек, пока не понимаешь, что ты не первобытный человек — и не выдерживаешь стометровки…

Энди уносится вперед. Тём трагично падает на колени и, махнув Энди рукой, на последнем вдохе разрешает:

— Спасайся без меня!..

Конечно, Энди возвращается: он честный человек. Возвращается, чтобы разыгрывать драматическую сцену «Спасение вопреки здравому смыслу». Но падает на Тёма — и еще пытается его зацеловать. Тём хохочет, запрокидывая голову, и, раскрыв смеющиеся-слезящиеся глаза, вдруг видит это небо — небо Юты.

— Вот ты когда-нибудь такое видел? — спрашивает он.

Энди опускается рядом и уставляется вверх.

— Что — небо?

— Представляешь? Я — нет.

— Оно разве не было такое в детстве?

— Не знаю. Юта была?

— Да хоть Средиземье. В детстве вообще все было. На листья жили лучше, чем миллиардеры.

Тём усмехается:

— Я не жил.

— Что, сразу умер?

Тём толкает Энди за подколку.

На фоне жужжит дорога. И он пялится в это бесконечное небо — и дыхание становится все ровней. Он закрывает глаза — с таким чувством, будто только что научился свое дыхание ощущать.

Тём спрашивает:

— Можешь себе представить, что здесь когда-то был океан? И плавали киты…

А потом закрывает глаза, чтобы попытаться разглядеть что-то, чего уже нет тысячи лет. Солнце расползается у него под веками, и ему кажется: он слышит пение кита. Жара стоит беспощадная — и наверняка высушила его до костей. Это пение — сквозит между белых обнаженных ребер… Это пение — завывающий ветер и гудение песков.

VI

Тём замирает на крыльце отеля. Где-то на отшибе мира. Где-то на краю земли. Где-то в центре вселенной. Пурпурные сумерки ложатся на остывающий песок. Тём смотрит на скалы. Скалы смотрят на него — и тянутся к нему через треть пустоши своими длинными синими тенями.

— Как в другой галактике… Сейчас насмотрюсь — и уверую.

— Во что?

— В провиденье?

— Эх Тёма, что же ты за человек? Не жил — ни на листья, ни вообще. В провиденье не веришь. Неб — не видел.

Энди хватает. Тём усмехается и подставляется под поцелуи.

— Так что, ты говоришь, во мне нашел?

— Да мне никто при первой встрече так бескорыстно и восторженно не продавал. Еще и какие-то блядские стволовые клетки…

— Это было временное помутнение, репортажная одержимость.

— Я был готов купить — не понимая что. Потом моргнул, очнулся и подумал: «Вот это да… Мне бы такое в свои двадцать знать про жизнь — я б ни хрена не понял». Потом в пробке стою и думаю: «Ну чушь собачья, во дает».

Тём толкается.

— Ты так внимательно слушал!..

— Да должен же я был разобраться, в чем дело! Думал: ты, может, биолог какой, будущее светило науки, это я уже — старый дурак…

— А я фрик с журфака.

— А ты фрик с журфака. Пороха не нюхал, неб не видел. Если неб не видел, то конечно…

— «Неб»…

— А что тебе не нравится?

— Небо везде одно?

— Ты сегодня сказал, что тут какое-то особенное.

— Не особенное?

Энди щурится и не сознается. Особенное. Но дело не в месте.

VII

Цвет здесь такой рыжий, словно смотришь через медовый янтарь, и такой матовый, словно этот янтарь растолкли в пыль — и подняли в воздух, как вуаль.

Янтарь — это воздух.

Сверху срывается, ссыпается вниз песок. Песчаный ручеек оседает на песчаное море, усеянное волнами-следами от этого ручейка. Звук замирает. Остается только перешептывание воздуха и песчаника.

Тём ведет пальцами по гладкой шершавой, как мел, поверхности каньона Антилопы, ходит вдоль его извивающихся стен. Веками их вытачивали ветер и вода, чтобы затем, когда закончится сезон дождей, в сухость изящных линий, словно в природный дворец, проникал магический свет.

— Антилопа — это из-за цвета, — говорит Тём и явственно видит, как за ней, загребая лапами сухость пустыни, несется лев. — Знаешь притчу? Про антилопу и льва?

Тём произносит — так же тихо, как шуршит песок:

— Где-то в Африке каждое утро просыпается антилопа. Просыпается со знанием, что ей нужно бежать быстрей самого быстрого льва — или ее съедят. Там же в Африке каждое утро просыпается лев. Просыпается со знанием, что ему нужно бежать быстрей самой медленной антилопы — или он умрет от голода. И не важно, лев ты или антилопа. Важно, чтобы на восходе ты уже бежал изо всех сил…

Тём не бежит. Садится под ласковый солнечный свет, впитавший тепло, садится с закрытыми глазами…

А потом открывает, потому что вздрагивает на звук чужого женского голоса:

— Так это ты…

На самом деле Тём сидит в кафешке и ждет Энди. Он не понимает — это к нему? Напротив садится девчонка. У нее короткая стрижка, много пирсинга. Пацанская одежда, пацанские повадки. Нагловатый раздраженный тон.

— А не раскроешь секрет, Андрей тебе кто?

И Тём леденеет, вырванный из жара Юты и каньона Антилопы — прямо в тундру. И перед ним не лев, но хищник. И что-то заученное, что-то, что он повторяет снова, снова и снова — всякий раз, как спрашивают родственники:

— Он мой друг.

— А сколько ему лет, ты знаешь?

И Тём не понимает:

— Ну и что?

И почему-то вспоминает Энди как смущающегося мальчишку, который встает перед ним на четвереньки в сумерках Юты, перед панорамным окном, в котором затихли ползущие синие тени.

Он вспоминает об этом, глядя его дочери в глаза.

И она спрашивает:

— А ты знаешь, какие слухи ходят? Тебе это странным не кажется?

И ему не кажется. С Энди не стыдно. Как будто он — вся свобода мира. И вдруг у Тёма внутри разрастается эта сквозящая рана, страшная рана, открытая перед чужим.

— Он еще и все оплачивает, да? Как съездили?

Тём бежит в себя — как загнанная антилопа. Но не может увернуться от когтей. Он ищет оправдания. Как будто они нужны. Как будто он не взрослый человек, который может встать и уйти, оставшись при своем, а должен объяснить ей. Сказать, что познакомились на конференции, что он не мальчик с улицы, что могут быть у двух людей в конце концов точки соприкосновения.

И вот она уже открывает его блог, его страницу — с фотографиями, среди которых нет ни одной — с Энди. Она говорит:

— Может, когда-нибудь ты повзрослеешь и сможешь объединить две свои жизни. Все равно, наверное, общаться не всегда удобно, приходится переключаться — входить и выходить — из роли в роль. Какая тебе больше по душе? Что ты говоришь своим родителям? Насколько они младше моего отца?

И Тём смотрит — на выросшего за ее спиной Энди — и видит, какая маленькая вдруг его фигура.

А девушка листает, листает вниз какие-то переводы в долларах и спрашивает:

— Хочешь расскажу, сколько стоила ему эта поездка?

И Тёму нечем дышать, как когда он летел в самолете.

А девушка вдруг включает камеру и тянется к нему через весь стол:

— Скажи маме с папой привет! Посмотри в глаза моему брату! Ты младше него всего на три года! Смотри, Славик, я нашла папино хобби!

Тём не может закрыться — и лезет под стол, как ребенок, чтобы выбраться под ним — и броситься наутек.

— Не прячь свое лицо!

Он пытается бежать. Но, когда тебе снится кошмар, ты — антилопа, которую всегда догоняет лев.

VIII

Тём дергается, проснувшись, куда-то все еще пытается сорваться — и вдруг падает без сил.

Он в отеле. Смотрит в ночь — сквозь панорамное окно.

Энди тянет к нему руку и шепчет сонно:

— Ты чего?..

Тём закрывает глаза и отвечает как есть:

— Приснилось, что плачу́ за счастье.

— Тёма… — вздыхает Энди. — Лучше бы тебе приснилось небо. У счастья нет цены…

Тём ложится ближе. Он никогда не чувствовал себя таким — живущим, таким — встревоженным, таким — беззащитным.

Успокаиваясь в тепле родных рук, он пытается представить, что мир — древнее, чем океан, который соленой волной вылизывал скалы Юты.

Тём — мальчик, который всю жизнь жил от текста до текста, не поднимая головы. Он боится, что теперь он — Свет. Чей-то. Ненадолго. На мгновенье перед вечностью. Боится почти так же, как закрыть глаза и вдруг проснуться.