I

— У Сени кожа тонкая, как мотыльковое крыло. Ему раниться нельзя. Он не такой, как ты.

Сеня пугливо вбежал в дом с таинственными запахами, а Ян остался в дураках и как на паперти. Он облизал соленые губы с мягким, чуть заметным привкусом железа.

Очень колотилось сердце. Зоя Ивановна смотрела строго, и Ян боялся, что она узнает и поймет, извлечет из головы, из мыслей — все преступное, что случилось на крыльце.

— Простите…

Она не сказала больше ничего. Молча выставила: развернулась и ушла.

Дверь ухнула за ней по-совиному, глухо.

Ян вспоминает эту сцену, когда видит Сеню снова — там же, где и в первый раз увидел. На лугу. Ян, как трус, не приезжал четыре года, а теперь явился — смотрит. Чем Сеня живет, чем дышит. Не режет ли он пальцы о цветы с травой. Зажили у него коленки?..

Ноги у Сени обнаженные, шорты выше коленок, коленки — без ран. Ян прикусывает губы — со всем преступным, что случилось на крыльце.

Ян думает: как же она разрешила надеть Сене шорты?.. Он исцарапает все ноги.

Ян представляет, как каждая травинка тянется — коснуться. И каждая оставляет порез. И хочется пальцами и губами — залечивать.

Сеня стал совсем высокий, но все такой же ломкий, с проступающими жилами и венками. Он не ребенок больше. Ян считает в уме классы: восьмой, девятый… Одиннадцатый уже?

На улице летняя жара, сухая и густая, палит солнце, нагревает луга — от деревни до самого леса. Пыльная дорога — раскаленная. И все стрекочет перед Яном. Громко, зазывающе.

А вокруг — тишина. Деревенская тишина.

Ян не решается — шагнуть с дороги и в траву, к Сене на луг, как в другой мир.

Стоит.

Небо над ними ясное и голубое, почти совсем без облаков. Ян щурится на Сеню. Сеня в нелепой белой панамке.

И вдруг поворачивается, и вдруг видит. Переламывает внутри Яна прошлое.

У Сени теперь такое лицо — совсем взрослое, немного острое, а глаза все еще — очень голубые, и стыдно говорить «как небо», даже если они — небо. И волосы, как раньше, светло-рыжие, засвеченные солнцем. И ни одной веснушки.

Сеня, Сенечка, Арсений.

Ян думает: узнал он или нет?

Сеня опускает взгляд и продолжает собирать ярко-синие васильки, как будто не заметил.

Узнал.

II

Ян молча собирает с ним цветы. Целую охапку васильков. Ян сокращает расстояние. Подбирается все ближе. Пытается сказать:

— Привет.

И Сеня вздрагивает на его «привет», и поднимает взгляд — какой-то злой. Теряется и спрашивает строго:

— Приехал?

Вот у него и поломался голос. Теперь совсем мальчишеский. Высокий все равно, какой-то шелестяще-хриплый.

Ян неуместно шутит:

— Ждал?

Сеня поджимает губы — и уходит в сторону дороги. Дорога — желтая лента. А к его дому на холме от этой дороги вьется лишь тропинка. Ян плетется за ним по тропинке. В молчании.

Подходит к дому. Смотрит на крыльцо. Оно как будто спустя годы стало меньше…

Он кладет цветы на стол в тени открытой маленькой терраски. Сеня забирает.

Спрашивает хмуро:

— Будешь чай?

Какой-нибудь травяной.

Ян кивает.

III

Вот чай в графине.

Ян усмехается.

А в этом доме все такое. Чай — в графине. Цветы — по стенам, вздернутые на веревках. Пахнет — засушенными травами. А в комнате у Сени все пропитано васильковым пьянящим духом.

Ян смотрит на Сеню — сидящего напротив. На светлые золотистые ресницы. Сквозь золотистые ресницы просвечивает небо. Небом просвечивают венки через нежную кожу век.

Красивый все-таки — Сеня.

«Сеня, — сказал как-то Ян, — сколько девчонок на тебя заглядывается в классе?»

— Так что, Сеня?

— Что?

— Много у тебя поклонниц?

Сеня поднимает взгляд. Небо — не мечтательное, очень приземленное — и заземляет.

Сеня ничего не отвечает. Четыре года прошло. А Ян заявился. Ворошить — прошлое, о котором, может, Сеня ничего не хочет вспоминать.

Как сбегали из дома — с хлебом, пожаренным в печи, и втихомолку рвали с Сениного огорода горькую редиску. Как Сеня ковырял с бабушкой грядки костляво-скрюченной рукой мини-грабель и аккуратно подрезал цветы в саду, а потом видел Яна, все бросал — и уносился следом.

Ничего из пережито-яркого она не одобряла. Зоя Ивановна. И все время Яна отчитывала — за синяки и ссадины. За поле, за речку, за велосипед.

После ее словесной порки они сидели у Сени в комнате, где пахло пряно и нежно — васильками. Скучали — с телевизора. Ковыряли страницы книжек с картинками. Но в основном лежали на кровати и плевали в потолок, соприкасались и коленками, и пальцами — и все время было колко в груди и смешно.

Сеня показывал свою странную жутковатую коллекцию: он в спичечных гробиках держал мертвых жуков и бабочек.

Ян безобидно целовал его в хрупкую щеку обветренными губами — и долго смотрел, не останется ли порез?

Потом они опять сбегали из дому. Тайком.

А затем Сеня упал — и разбил коленки. Так страшно и ужасно, словно саданулся о терку. Сидел на крыльце и плакал. Ян, перепуганный и преисполненный лучших намерений, эти разбитые и хрупкие коленки целовал, чтобы прошло.

Сеня плакать перестал. А после — пугливо скрылся в доме. И оставил Яна в дураках и как на паперти.

Потом Ян приходил — сначала к двери, затем к окну. Хотел с окна — украсть, но Сеня спрятался и задернул штору.

Сто лет прошло.

Теперь Сеня спрашивает ровно:

— И на сколько ты?

— Здесь или в целом?

— В целом.

— Не знаю, честно.

Разговор все еще не клеится. Чай сначала долго не остывает в чашках, потом долго не допивается.

Сеня спрашивает:

— Зайдешь?

— Она не будет против?

Сеня пожимает плечами. И не говорит.

Яну хочется — проникнуть в его комнату, которая так пахнет — маняще — мятой с васильками.

Но Сеня забирает чашки, уносит все.

Потом выходит. Стоит, прячет руки в карманах. Ян смотрит на ноги в свежих царапинах. И спрашивает у него, словно — у этих царапин, виновато:

— Хочешь, пойдем погуляем?

Сеня пожимает плечами.

— Хочешь — пойдем.

IV

Идут. По жаре и по пыльной дороге. После пыльной дороги мочат ноги в реке под мостом. Как-то так уже ходили босиком здесь, давно.

Ян спрашивает:

— Помнишь, как ты проколол ногу стеклом?

— Камнем.

— Камнем?

Камнем… и была большая рана. Кожа раскрылась, словно взвился от ветра тюль. Долго кровило. Долго промывали. Потом Ян бегал за бинтами, перевязывал, вез на велосипеде. Потом Сеню забрали в дом — таинственный, с терпкими запахами. И его неделю не пускали к Яну.

Поэтому Ян Сеню крал с окна.

Целых два лета крал — пока опять не разрешали честно забирать.

— У меня шрам остался.

— Большой?

— Такой… посреди ступни.

Разговоры теперь надсадные. И Ян думает, что Сеня весь покрыт всякими шрамами — в память о каждой встрече.

V

Вечер наступает, прохлада — нет. Ян провожает Сеню до дома. Ухает по-совиному дверь. Ян спускается со ступеней, идет мимо слепых, латунных от солнца окон.

Сеня стучит в свое — костяшками, как крылом. Открывает.

Ян подходит. Смотрит на Сеню, потом — ему за плечо, в комнату, откуда веет — прохладой, свежестью, васильками. Вытаскивает из памяти что-то бесполезное:

— Помню, у тебя висели шторы. Сиреневые такие.

— Нет, сиреневых штор не было…

— Не было?

— Не было.

— Хочешь сказать, мне померещилось?

— Нет, правда, не было, Ян.

Привиделось в темноте?..

Был очень милый Сенечка. Теперь он такой серьезный, даже почти не улыбается. Это едва выносимо.

И Ян говорит:

— Ладно, пойду.

— Постой.

Сеня хватает ломкими пальцами за край короткого рукава футболки. Ян возвращается обратно — ближе. Стоят. Сеня не поднимает глаз, Ян устает ждать — когда он поднимет. Они молчат, и в этом молчании так много всего — и ничего не произносится.

Ян говорит:

— Прости за твои шрамы.

Сеня растягивает губы — вспоминая:

— Было весело.

Сейчас тоскливо. Выросли?.. Лучше бы не вырастали.

— Постой еще немного, — просит Сеня.

Ян усмехается.

И спрашивает снова:

— Ждал? — уже не нападая.

Сеня кивает. Говорит тихо:

— Думал, будешь приезжать еще. Приходил к дому. Там закрыто. Вы бабушку с собой забрали?

— Да, чтобы вылечить.

— Она болела чем-то?

— У нее рак нашли. Мы надеялись, что в городе помогут.

— Помогли?

— Нет. Третья стадия была, метастазы дало в легкие.

— Ужасно.

— Да.

— Ты поэтому не приезжал?

— Как-то не по себе в том доме. Только в этом году оформили наследство. Чтобы продать. Не хочется там жить.

— А сейчас ты где живешь?

— Да там живу… Куда деваться?

Сеня молчит. Потом он шепчет:

— Можешь остаться у меня.

Ян взвешивает «за» и «против». Отзванивается домой — что не придет, переночует у друга. Отзванивается — как раньше, сидя на скамейке — как раньше. Смотрит на небо — а оно такое… с завалившимся набок солнцем, рыжее снизу. Сверху еще голубое, но уже остывающее. И летит легонько тонкое облако — рассекает небо над солнцем по диагонали, как перо, взмывает как будто, и фигура у этого облака — вытянутая и стремящаяся наверх. На ангела похожа: вся из света, вся — свет.

— Сень?

— М?

— Хочешь увидеть ангела?

Сеня выглядывает в окно — и смотрит на Яна.

Ян усмехается, шутливо оборачиваясь себе за плечо.

— Стоит?

Сеня растягивает губы и смущается. А потом говорит:

— Плохая шутка.

— Почему?

— Мне всегда кажется, что ангелы — когда что-то плохое.

— Это у тебя от нее. Все в иконах. Ты по вечерам молишься?

Сеня молчит.

А Ян отворачивается к солнцу, щурится и говорит:

— Я думаю, это к хорошему. Ангел.

Как Сеня — хрупкий. Сейчас ветер разойдется, сдует ангела, как видение. Потом погаснет солнце. Лягут сумерки, опустятся сиреневыми шторами. Ян долго будет смотреть на тонкие светлые ресницы, подложив под подушку руку.

— Хорошо тут, — не констатирует, вспоминает.

— Идешь?

I

Вечером Сеня занимается таинством. Яна это завораживало с детства. Как он вымачивает марли в васильково-мятной воде, делает компрессы. Ян годами представлял, как пахнет его кожа. Ярче всего, когда уехал и выл от тоски. Теперь вот она — эта кожа — в паре сантиметров. Ян все еще боится ранить, навредить. Касается тихонько пальцем Сениной руки, кладет палец боком, боком проводит, поднимает тонкие и бледные взволнованные волоски. Сеня вдруг ежится, смешно ведет плечом.

Если сильнее надавить, может, возникнет электричество. Останется от детской химии — химический ожог.

У Яна сердце в глотке колотится. Сохранилось ли между ними хоть что-нибудь? Не казалось же в самом деле, не придумал ведь.

Прошло?

Ян поднимает взгляд. Вопросительный. В сумерках. На голубые глаза, спрятанные за веками и ресницами.

Об лампу бьется дурной мотылек, приманившийся слабым светом. И звенит над ухом комар.

Сеня своих глаз не поднимает. Ян не настаивает на близости. Хочет оправдаться чем-то слишком личным, спросив: «А ты не скучал?».

Сени не хватает в пространстве. Не хватает в собственных руках.

И звенит дурацкий комар, и звенит полумрак.

— Зря ты открыл окно, налетело всякого…

Налетев, хочет сесть на Сенину тонкую кожу, проткнуть ее без труда хоботком и создать зудящую ранку. Сеня ее расчешет в два счета, и потом будет красная язвочка.

«Хочешь, Сеня, я поцелую? Сразу пройдет», — сказал как-то Ян.

Сеня смутился, потом выдал смешное и неловкое проглоченное: «Ну…»

Ян поцеловал Сене плечо. Тот начал нервно мять губы, потом сказал: «Не прошло».

«Не прошло?!»

«Ну… Можешь еще? Попробовать»

Ян улыбается — и не может еще. Все закончилось. И ничего не отпускает.

II

Васильковая вода вываривается особым хитродолгим способом… Маленький Сеня гипнотизировал Яна, промывая цветы в родниковой воде. Потом эти цветы он иногда подсушивал, а иногда прямо так клал в сито. Ставил на плиту кастрюлю, разливал воду — на самом донышке. Ставил сверху сито — чтобы не касалось воды. Потом клал миску, прямо сверху на цветы, и закрывал все крышкой — ручкой вниз.

В крышку из морозилки выкладывал пару кубиков льда.

И потом сидел, мотая ногами, на стуле, смотрел. Как кубики становятся прозрачными и начинают оплавляться, проседать. Как по запотевшей крышке в миску стекает капельками васильковая вода.

По кухне расходился нежный цветочный запах. Весь Ян пропитывался этим запахом. Летом, запечатанным в этом запахе.

Потом Сеня сидел по-турецки на постели и сам накладывал себе компрессы. Очень серьезный и сосредоточенный. В окно светило солнце, бегали повсюду зайчики и тени.

Сеня сказал:

— Бабушка васильковую воду еще как туман использует.

— В смысле?..

— Ну, — смутился Сеня, — он так называется. Потому что когда разбрызгиваешь, очень мелкие капельки, облако…

Сеня осторожно слез, потянулся к тумбочке, достал флакон. Улыбнулся — и распылил волшебство.

Васильковая цветочная вода рассыпалась объемным облаком, и Ян почувствовал, что тонет.

III

Комната пахнет так же. Так же пахнет подушка. Когда Сеня выходит, Ян ее проверяет. Завалившись на кровать, обнимает, сжимает в руках, вдыхает запах, кладет на нее повинную щеку. Повернув голову, смотрит, как бьется дурной мотылек.

— Мне очень нравится, как у тебя тут пахнет, знаешь? — говорит Ян входящему в комнату Сене.

— Да? Терпеть не могу.

— Почему?

— Не знаю. Ты вот любишь, как лекарства пахнут?

— Твои?

Сеня улыбается, потом перебирается через Яна, укладывается рядом. И не шевелится, не накрывается одеялом. Просто затих — и все.

Ян ложится на спину, поворачивается к нему. Смотрит на его лицо, вспоминая ангела, и закрывает глаза.

Сеня тянется сам. Нос к носу. Касается.

Ян спрашивает:

— Почему ты сбежал тогда?

— Стыдно было.

— За что?

— За то, что ты так… — Сеня сминает слова, сминает губы.

— Как?

Удержал за худенькую икру, подул. Долго остужал. Следил, поднимая взгляд: ну как? Сеня плакал и плакал. Ян сдался: «Прости. Ну что мне сделать?». Потом поцеловал. Все стихло. И на губах остался влажный след.

Сеня шепчет:

— У меня не встал тогда. Потом… Я постеснялся к тебе с этим выходить.

— Что, прямо с этим?

— Нет. Ты совсем?

— Ты фантазировал, как я тебя целую?

— Ян.

— Нет, подожди, разговор наконец-то пошел…

Сеня молчит.

Потом произносит тихо:

— Я сначала боялся, что ты поймешь. А затем ты исчез. Ни телефона, ни адреса… Дом — пустой.

— А я боялся, что сделал гадость. Я без подтекста. Понял потом… Когда ты перестал выходить.

Они замолкают. Потом Ян говорит:

— Я не хотел плохого. Наоборот.

— Ты очень мне нравился.

Ян улыбается.

— Хорошо.

Ян закрывает глаза, прячет тоску в растянутых уголках губ. Нравился — это приятно. Жаль, что не в настоящем времени.

— Ты надо мной смеешься? — спрашивает Сеня.

— Нет. Почему?

Потому что не сказал «Взаимно».

Сеня кладет пальцы ему на грудь, почти на колотящееся сердце. Ян открывает глаза. Напротив глаза — бойкие как будто бы, с вопросом. С требованием почти. Мечутся по лицу.

Сеня напуган. Он, когда напуган, злится. Бросается вещами в темные подозрительные тени, выключает телевизор — и на самом интересном. Дуется за страшилки: «Ерунда», «Да ну», «Придумаешь тоже…»

Ян шепчет:

— Прошло?

И Сеня теряется. А потом руку сдергивает, отворачивается совсем. Обиженный как будто.

Ян говорит:

— У меня не прошло…

Закрывает опять глаза. Лежит в тишине. Бьется крыльями мотылек. Звенит над ухом комар.

— Ты бы накрылся чем-то. Может, спираль поджечь?

Сеня поднимается резво, как будто ждал — чтобы соскочить. Соскакивает, ищет спираль — от комаров. Чиркает спичкой. Разжигает огонек, запускает дым. Возвращается — в постель. На четвереньках. Наклоняется над Яном, роняет прядь тонкой челки на свой белый лоб, забирает себе волосы за ухо и склоняется, целует Яна мягко в губы. Быстро, несерьезно.

Забирается под одеяло, накрывает Яна — как-то тоже бойко, требовательно почти. Чтобы вот так лежал — не уходил.

Ян не уходит. Только касается снова его носа. Не целует больше — первую любовь. Говорят, с первой любовью спать нельзя. Испортишь впечатление, недосягаемость, величественность, остроту мечты.

Ян боится, что поранит. Он часто думал: лучше языком, чем пальцами. Везде.

Целовал бы Сеню — везде.

И не может вдруг — в теплые губы. Мягкие такие, чуть припухлые.

Ян говорит:

— Купить гигиеничку, что ли. Ради тебя.

Сеня улыбается. Потом опять поднимается. За бальзамом каким-то, за восковым. Нависает снова. Мягко гладит губы Яну подушечкой пальца. Потом заворачивает баночку, ложится рядом.

— Скоро смягчит… — говорит ласково, словно собираясь ждать и радуясь, что ждет.

— У меня есть однокурсник. С зеленой помадой. Ну, гигиеничкой. Просто она яркая такая. Не на губах, вообще. Заметная. Девчонки, увидав, очень смеялись.

— Он при них накрасился?

— Надо было пальцем, наверное… Если пальцем, выглядит не так.

— Зачем при всех намазал?

— Думал, никто не смотрит. Лекция была.

— Ты в универе учишься?

— Я в медицинский поступил.

— Серьезно?

— Четыре года еще. Потом интернатура. Буду зарабатывать гроши. Воинственно.

— Воинственно?

— Затянув потуже пояс.

— А на каком ты курсе?

— На третьем.

— Семь лет учиться?

— Да. Ты на кого планируешь?

— На химика-технолога. Я хорошо это умею. А больше — ничего.

— И чем ты будешь заниматься? Как технолог.

— Производством косметики.

— А. Будешь сидеть в лаборатории в белом халате? А как же собирать цветы, сушить, вываривать, толочь?

— Не буду резаться о траву.

Ян ищет руку Сени под одеялом, находит его пальцы — в пластырях.

— Не бережешь себя ты, Сеня.

— Мне нравилось, как ты берег. Без фанатизма. Много разрешал. Не охал, не пугался ран. Всегда так осторожно обрабатывал. И теперь будешь других лечить?

— Уже ревнуешь?

Сеня молчит. Потом трогает ему губы, проверяет пальцами на ощупь. Говорит:

— Сильно обветрились.

Почти разочарованно. Потом как будто обижается снова. На этот раз — за то, что обветрились. Поворачивается спиной. Ян смотрит в медный затылок какое-то время, а потом кладет на Сеню руку, прямо на худенький бок. Ведет ладонью вниз, обхватывает поперек живота, подвигается ближе. Вдыхает запах под самым ухом, щекоча себе нос волосами, которые тоже пахнут так — луговыми цветами, росой — утренней. Облаком с ангелом на закате. Первой самой влюбленностью.

Сеня покрывается мурашками, а Ян не может надышаться, наскучаться, перескучать уже — годы. Хватит. Столько времени тосковал, теперь незачем, но, кажется, что все чувства обострились, в сотню раз обострились, когда вот так — вся детская химия — стала взрослой и досягаемой. Разрешенной. Но все еще какой-то запретной, трепетной, беззащитной.

Ян прижимается щекой к чуть выпирающим позвонкам, и ему кажется: теперь не отскучать, не отлюбить — за все утерянные минуты. Не накасаться.

Давно надо было вернуться, думает Ян. И не говорит. Запинается на мысли, когда Сенины пальцы обнимают его руку, как будто обнимают его всего.

Почти достаточно. Почти — всё.