I
— У Сени кожа тонкая, как мотыльковое крыло. Ему раниться нельзя. Он не такой, как ты.
Сеня пугливо вбежал в дом с таинственными запахами, а Ян остался в дураках и как на паперти. Он облизал соленые губы с мягким, чуть заметным привкусом железа.
Очень колотилось сердце. Зоя Ивановна смотрела строго, и Ян боялся, что она узнает и поймет, извлечет из головы, из мыслей — все преступное, что случилось на крыльце.
— Простите…
Она не сказала больше ничего. Молча выставила: развернулась и ушла.
Дверь ухнула за ней по-совиному, глухо.
Ян вспоминает эту сцену, когда видит Сеню снова — там же, где и в первый раз увидел. На лугу. Ян, как трус, не приезжал четыре года, а теперь явился — смотрит. Чем Сеня живет, чем дышит. Не режет ли он пальцы о цветы с травой. Зажили у него коленки?..
Ноги у Сени обнаженные, шорты выше коленок, коленки — без ран. Ян прикусывает губы — со всем преступным, что случилось на крыльце.
Ян думает: как же она разрешила надеть Сене шорты?.. Он исцарапает все ноги.
Ян представляет, как каждая травинка тянется — коснуться. И каждая оставляет порез. И хочется пальцами и губами — залечивать.
Сеня стал совсем высокий, но все такой же ломкий, с проступающими жилами и венками. Он не ребенок больше. Ян считает в уме классы: восьмой, девятый… Одиннадцатый уже?
На улице летняя жара, сухая и густая, палит солнце, нагревает луга — от деревни до самого леса. Пыльная дорога — раскаленная. И все стрекочет перед Яном. Громко, зазывающе.
А вокруг — тишина. Деревенская тишина.
Ян не решается — шагнуть с дороги и в траву, к Сене на луг, как в другой мир.
Стоит.
Небо над ними ясное и голубое, почти совсем без облаков. Ян щурится на Сеню. Сеня в нелепой белой панамке.
И вдруг поворачивается, и вдруг видит. Переламывает внутри Яна прошлое.
У Сени теперь такое лицо — совсем взрослое, немного острое, а глаза все еще — очень голубые, и стыдно говорить «как небо», даже если они — небо. И волосы, как раньше, светло-рыжие, засвеченные солнцем. И ни одной веснушки.
Сеня, Сенечка, Арсений.
Ян думает: узнал он или нет?
Сеня опускает взгляд и продолжает собирать ярко-синие васильки, как будто не заметил.
Узнал.
II
Ян молча собирает с ним цветы. Целую охапку васильков. Ян сокращает расстояние. Подбирается все ближе. Пытается сказать:
— Привет.
И Сеня вздрагивает на его «привет», и поднимает взгляд — какой-то злой. Теряется и спрашивает строго:
— Приехал?
Вот у него и поломался голос. Теперь совсем мальчишеский. Высокий все равно, какой-то шелестяще-хриплый.
Ян неуместно шутит:
— Ждал?
Сеня поджимает губы — и уходит в сторону дороги. Дорога — желтая лента. А к его дому на холме от этой дороги вьется лишь тропинка. Ян плетется за ним по тропинке. В молчании.
Подходит к дому. Смотрит на крыльцо. Оно как будто спустя годы стало меньше…
Он кладет цветы на стол в тени открытой маленькой терраски. Сеня забирает.
Спрашивает хмуро:
— Будешь чай?
Какой-нибудь травяной.
Ян кивает.
III
Вот чай в графине.
Ян усмехается.
А в этом доме все такое. Чай — в графине. Цветы — по стенам, вздернутые на веревках. Пахнет — засушенными травами. А в комнате у Сени все пропитано васильковым пьянящим духом.
Ян смотрит на Сеню — сидящего напротив. На светлые золотистые ресницы. Сквозь золотистые ресницы просвечивает небо. Небом просвечивают венки через нежную кожу век.
Красивый все-таки — Сеня.
«Сеня, — сказал как-то Ян, — сколько девчонок на тебя заглядывается в классе?»
— Так что, Сеня?
— Что?
— Много у тебя поклонниц?
Сеня поднимает взгляд. Небо — не мечтательное, очень приземленное — и заземляет.
Сеня ничего не отвечает. Четыре года прошло. А Ян заявился. Ворошить — прошлое, о котором, может, Сеня ничего не хочет вспоминать.
Как сбегали из дома — с хлебом, пожаренным в печи, и втихомолку рвали с Сениного огорода горькую редиску. Как Сеня ковырял с бабушкой грядки костляво-скрюченной рукой мини-грабель и аккуратно подрезал цветы в саду, а потом видел Яна, все бросал — и уносился следом.
Ничего из пережито-яркого она не одобряла. Зоя Ивановна. И все время Яна отчитывала — за синяки и ссадины. За поле, за речку, за велосипед.
После ее словесной порки они сидели у Сени в комнате, где пахло пряно и нежно — васильками. Скучали — с телевизора. Ковыряли страницы книжек с картинками. Но в основном лежали на кровати и плевали в потолок, соприкасались и коленками, и пальцами — и все время было колко в груди и смешно.
Сеня показывал свою странную жутковатую коллекцию: он в спичечных гробиках держал мертвых жуков и бабочек.
Ян безобидно целовал его в хрупкую щеку обветренными губами — и долго смотрел, не останется ли порез?
Потом они опять сбегали из дому. Тайком.
А затем Сеня упал — и разбил коленки. Так страшно и ужасно, словно саданулся о терку. Сидел на крыльце и плакал. Ян, перепуганный и преисполненный лучших намерений, эти разбитые и хрупкие коленки целовал, чтобы прошло.
Сеня плакать перестал. А после — пугливо скрылся в доме. И оставил Яна в дураках и как на паперти.
Потом Ян приходил — сначала к двери, затем к окну. Хотел с окна — украсть, но Сеня спрятался и задернул штору.
Сто лет прошло.
Теперь Сеня спрашивает ровно:
— И на сколько ты?
— Здесь или в целом?
— В целом.
— Не знаю, честно.
Разговор все еще не клеится. Чай сначала долго не остывает в чашках, потом долго не допивается.
Сеня спрашивает:
— Зайдешь?
— Она не будет против?
Сеня пожимает плечами. И не говорит.
Яну хочется — проникнуть в его комнату, которая так пахнет — маняще — мятой с васильками.
Но Сеня забирает чашки, уносит все.
Потом выходит. Стоит, прячет руки в карманах. Ян смотрит на ноги в свежих царапинах. И спрашивает у него, словно — у этих царапин, виновато:
— Хочешь, пойдем погуляем?
Сеня пожимает плечами.
— Хочешь — пойдем.
IV
Идут. По жаре и по пыльной дороге. После пыльной дороги мочат ноги в реке под мостом. Как-то так уже ходили босиком здесь, давно.
Ян спрашивает:
— Помнишь, как ты проколол ногу стеклом?
— Камнем.
— Камнем?
Камнем… и была большая рана. Кожа раскрылась, словно взвился от ветра тюль. Долго кровило. Долго промывали. Потом Ян бегал за бинтами, перевязывал, вез на велосипеде. Потом Сеню забрали в дом — таинственный, с терпкими запахами. И его неделю не пускали к Яну.
Поэтому Ян Сеню крал с окна.
Целых два лета крал — пока опять не разрешали честно забирать.
— У меня шрам остался.
— Большой?
— Такой… посреди ступни.
Разговоры теперь надсадные. И Ян думает, что Сеня весь покрыт всякими шрамами — в память о каждой встрече.
V
Вечер наступает, прохлада — нет. Ян провожает Сеню до дома. Ухает по-совиному дверь. Ян спускается со ступеней, идет мимо слепых, латунных от солнца окон.
Сеня стучит в свое — костяшками, как крылом. Открывает.
Ян подходит. Смотрит на Сеню, потом — ему за плечо, в комнату, откуда веет — прохладой, свежестью, васильками. Вытаскивает из памяти что-то бесполезное:
— Помню, у тебя висели шторы. Сиреневые такие.
— Нет, сиреневых штор не было…
— Не было?
— Не было.
— Хочешь сказать, мне померещилось?
— Нет, правда, не было, Ян.
Привиделось в темноте?..
Был очень милый Сенечка. Теперь он такой серьезный, даже почти не улыбается. Это едва выносимо.
И Ян говорит:
— Ладно, пойду.
— Постой.
Сеня хватает ломкими пальцами за край короткого рукава футболки. Ян возвращается обратно — ближе. Стоят. Сеня не поднимает глаз, Ян устает ждать — когда он поднимет. Они молчат, и в этом молчании так много всего — и ничего не произносится.
Ян говорит:
— Прости за твои шрамы.
Сеня растягивает губы — вспоминая:
— Было весело.
Сейчас тоскливо. Выросли?.. Лучше бы не вырастали.
— Постой еще немного, — просит Сеня.
Ян усмехается.
И спрашивает снова:
— Ждал? — уже не нападая.
Сеня кивает. Говорит тихо:
— Думал, будешь приезжать еще. Приходил к дому. Там закрыто. Вы бабушку с собой забрали?
— Да, чтобы вылечить.
— Она болела чем-то?
— У нее рак нашли. Мы надеялись, что в городе помогут.
— Помогли?
— Нет. Третья стадия была, метастазы дало в легкие.
— Ужасно.
— Да.
— Ты поэтому не приезжал?
— Как-то не по себе в том доме. Только в этом году оформили наследство. Чтобы продать. Не хочется там жить.
— А сейчас ты где живешь?
— Да там живу… Куда деваться?
Сеня молчит. Потом он шепчет:
— Можешь остаться у меня.
Ян взвешивает «за» и «против». Отзванивается домой — что не придет, переночует у друга. Отзванивается — как раньше, сидя на скамейке — как раньше. Смотрит на небо — а оно такое… с завалившимся набок солнцем, рыжее снизу. Сверху еще голубое, но уже остывающее. И летит легонько тонкое облако — рассекает небо над солнцем по диагонали, как перо, взмывает как будто, и фигура у этого облака — вытянутая и стремящаяся наверх. На ангела похожа: вся из света, вся — свет.
— Сень?
— М?
— Хочешь увидеть ангела?
Сеня выглядывает в окно — и смотрит на Яна.
Ян усмехается, шутливо оборачиваясь себе за плечо.
— Стоит?
Сеня растягивает губы и смущается. А потом говорит:
— Плохая шутка.
— Почему?
— Мне всегда кажется, что ангелы — когда что-то плохое.
— Это у тебя от нее. Все в иконах. Ты по вечерам молишься?
Сеня молчит.
А Ян отворачивается к солнцу, щурится и говорит:
— Я думаю, это к хорошему. Ангел.
Как Сеня — хрупкий. Сейчас ветер разойдется, сдует ангела, как видение. Потом погаснет солнце. Лягут сумерки, опустятся сиреневыми шторами. Ян долго будет смотреть на тонкие светлые ресницы, подложив под подушку руку.
— Хорошо тут, — не констатирует, вспоминает.
— Идешь?