I

Вечером Сеня занимается таинством. Яна это завораживало с детства. Как он вымачивает марли в васильково-мятной воде, делает компрессы. Ян годами представлял, как пахнет его кожа. Ярче всего, когда уехал и выл от тоски. Теперь вот она — эта кожа — в паре сантиметров. Ян все еще боится ранить, навредить. Касается тихонько пальцем Сениной руки, кладет палец боком, боком проводит, поднимает тонкие и бледные взволнованные волоски. Сеня вдруг ежится, смешно ведет плечом.

Если сильнее надавить, может, возникнет электричество. Останется от детской химии — химический ожог.

У Яна сердце в глотке колотится. Сохранилось ли между ними хоть что-нибудь? Не казалось же в самом деле, не придумал ведь.

Прошло?

Ян поднимает взгляд. Вопросительный. В сумерках. На голубые глаза, спрятанные за веками и ресницами.

Об лампу бьется дурной мотылек, приманившийся слабым светом. И звенит над ухом комар.

Сеня своих глаз не поднимает. Ян не настаивает на близости. Хочет оправдаться чем-то слишком личным, спросив: «А ты не скучал?».

Сени не хватает в пространстве. Не хватает в собственных руках.

И звенит дурацкий комар, и звенит полумрак.

— Зря ты открыл окно, налетело всякого…

Налетев, хочет сесть на Сенину тонкую кожу, проткнуть ее без труда хоботком и создать зудящую ранку. Сеня ее расчешет в два счета, и потом будет красная язвочка.

«Хочешь, Сеня, я поцелую? Сразу пройдет», — сказал как-то Ян.

Сеня смутился, потом выдал смешное и неловкое проглоченное: «Ну…»

Ян поцеловал Сене плечо. Тот начал нервно мять губы, потом сказал: «Не прошло».

«Не прошло?!»

«Ну… Можешь еще? Попробовать»

Ян улыбается — и не может еще. Все закончилось. И ничего не отпускает.

II

Васильковая вода вываривается особым хитродолгим способом… Маленький Сеня гипнотизировал Яна, промывая цветы в родниковой воде. Потом эти цветы он иногда подсушивал, а иногда прямо так клал в сито. Ставил на плиту кастрюлю, разливал воду — на самом донышке. Ставил сверху сито — чтобы не касалось воды. Потом клал миску, прямо сверху на цветы, и закрывал все крышкой — ручкой вниз.

В крышку из морозилки выкладывал пару кубиков льда.

И потом сидел, мотая ногами, на стуле, смотрел. Как кубики становятся прозрачными и начинают оплавляться, проседать. Как по запотевшей крышке в миску стекает капельками васильковая вода.

По кухне расходился нежный цветочный запах. Весь Ян пропитывался этим запахом. Летом, запечатанным в этом запахе.

Потом Сеня сидел по-турецки на постели и сам накладывал себе компрессы. Очень серьезный и сосредоточенный. В окно светило солнце, бегали повсюду зайчики и тени.

Сеня сказал:

— Бабушка васильковую воду еще как туман использует.

— В смысле?..

— Ну, — смутился Сеня, — он так называется. Потому что когда разбрызгиваешь, очень мелкие капельки, облако…

Сеня осторожно слез, потянулся к тумбочке, достал флакон. Улыбнулся — и распылил волшебство.

Васильковая цветочная вода рассыпалась объемным облаком, и Ян почувствовал, что тонет.

III

Комната пахнет так же. Так же пахнет подушка. Когда Сеня выходит, Ян ее проверяет. Завалившись на кровать, обнимает, сжимает в руках, вдыхает запах, кладет на нее повинную щеку. Повернув голову, смотрит, как бьется дурной мотылек.

— Мне очень нравится, как у тебя тут пахнет, знаешь? — говорит Ян входящему в комнату Сене.

— Да? Терпеть не могу.

— Почему?

— Не знаю. Ты вот любишь, как лекарства пахнут?

— Твои?

Сеня улыбается, потом перебирается через Яна, укладывается рядом. И не шевелится, не накрывается одеялом. Просто затих — и все.

Ян ложится на спину, поворачивается к нему. Смотрит на его лицо, вспоминая ангела, и закрывает глаза.

Сеня тянется сам. Нос к носу. Касается.

Ян спрашивает:

— Почему ты сбежал тогда?

— Стыдно было.

— За что?

— За то, что ты так… — Сеня сминает слова, сминает губы.

— Как?

Удержал за худенькую икру, подул. Долго остужал. Следил, поднимая взгляд: ну как? Сеня плакал и плакал. Ян сдался: «Прости. Ну что мне сделать?». Потом поцеловал. Все стихло. И на губах остался влажный след.

Сеня шепчет:

— У меня не встал тогда. Потом… Я постеснялся к тебе с этим выходить.

— Что, прямо с этим?

— Нет. Ты совсем?

— Ты фантазировал, как я тебя целую?

— Ян.

— Нет, подожди, разговор наконец-то пошел…

Сеня молчит.

Потом произносит тихо:

— Я сначала боялся, что ты поймешь. А затем ты исчез. Ни телефона, ни адреса… Дом — пустой.

— А я боялся, что сделал гадость. Я без подтекста. Понял потом… Когда ты перестал выходить.

Они замолкают. Потом Ян говорит:

— Я не хотел плохого. Наоборот.

— Ты очень мне нравился.

Ян улыбается.

— Хорошо.

Ян закрывает глаза, прячет тоску в растянутых уголках губ. Нравился — это приятно. Жаль, что не в настоящем времени.

— Ты надо мной смеешься? — спрашивает Сеня.

— Нет. Почему?

Потому что не сказал «Взаимно».

Сеня кладет пальцы ему на грудь, почти на колотящееся сердце. Ян открывает глаза. Напротив глаза — бойкие как будто бы, с вопросом. С требованием почти. Мечутся по лицу.

Сеня напуган. Он, когда напуган, злится. Бросается вещами в темные подозрительные тени, выключает телевизор — и на самом интересном. Дуется за страшилки: «Ерунда», «Да ну», «Придумаешь тоже…»

Ян шепчет:

— Прошло?

И Сеня теряется. А потом руку сдергивает, отворачивается совсем. Обиженный как будто.

Ян говорит:

— У меня не прошло…

Закрывает опять глаза. Лежит в тишине. Бьется крыльями мотылек. Звенит над ухом комар.

— Ты бы накрылся чем-то. Может, спираль поджечь?

Сеня поднимается резво, как будто ждал — чтобы соскочить. Соскакивает, ищет спираль — от комаров. Чиркает спичкой. Разжигает огонек, запускает дым. Возвращается — в постель. На четвереньках. Наклоняется над Яном, роняет прядь тонкой челки на свой белый лоб, забирает себе волосы за ухо и склоняется, целует Яна мягко в губы. Быстро, несерьезно.

Забирается под одеяло, накрывает Яна — как-то тоже бойко, требовательно почти. Чтобы вот так лежал — не уходил.

Ян не уходит. Только касается снова его носа. Не целует больше — первую любовь. Говорят, с первой любовью спать нельзя. Испортишь впечатление, недосягаемость, величественность, остроту мечты.

Ян боится, что поранит. Он часто думал: лучше языком, чем пальцами. Везде.

Целовал бы Сеню — везде.

И не может вдруг — в теплые губы. Мягкие такие, чуть припухлые.

Ян говорит:

— Купить гигиеничку, что ли. Ради тебя.

Сеня улыбается. Потом опять поднимается. За бальзамом каким-то, за восковым. Нависает снова. Мягко гладит губы Яну подушечкой пальца. Потом заворачивает баночку, ложится рядом.

— Скоро смягчит… — говорит ласково, словно собираясь ждать и радуясь, что ждет.

— У меня есть однокурсник. С зеленой помадой. Ну, гигиеничкой. Просто она яркая такая. Не на губах, вообще. Заметная. Девчонки, увидав, очень смеялись.

— Он при них накрасился?

— Надо было пальцем, наверное… Если пальцем, выглядит не так.

— Зачем при всех намазал?

— Думал, никто не смотрит. Лекция была.

— Ты в универе учишься?

— Я в медицинский поступил.

— Серьезно?

— Четыре года еще. Потом интернатура. Буду зарабатывать гроши. Воинственно.

— Воинственно?

— Затянув потуже пояс.

— А на каком ты курсе?

— На третьем.

— Семь лет учиться?

— Да. Ты на кого планируешь?

— На химика-технолога. Я хорошо это умею. А больше — ничего.

— И чем ты будешь заниматься? Как технолог.

— Производством косметики.

— А. Будешь сидеть в лаборатории в белом халате? А как же собирать цветы, сушить, вываривать, толочь?

— Не буду резаться о траву.

Ян ищет руку Сени под одеялом, находит его пальцы — в пластырях.

— Не бережешь себя ты, Сеня.

— Мне нравилось, как ты берег. Без фанатизма. Много разрешал. Не охал, не пугался ран. Всегда так осторожно обрабатывал. И теперь будешь других лечить?

— Уже ревнуешь?

Сеня молчит. Потом трогает ему губы, проверяет пальцами на ощупь. Говорит:

— Сильно обветрились.

Почти разочарованно. Потом как будто обижается снова. На этот раз — за то, что обветрились. Поворачивается спиной. Ян смотрит в медный затылок какое-то время, а потом кладет на Сеню руку, прямо на худенький бок. Ведет ладонью вниз, обхватывает поперек живота, подвигается ближе. Вдыхает запах под самым ухом, щекоча себе нос волосами, которые тоже пахнут так — луговыми цветами, росой — утренней. Облаком с ангелом на закате. Первой самой влюбленностью.

Сеня покрывается мурашками, а Ян не может надышаться, наскучаться, перескучать уже — годы. Хватит. Столько времени тосковал, теперь незачем, но, кажется, что все чувства обострились, в сотню раз обострились, когда вот так — вся детская химия — стала взрослой и досягаемой. Разрешенной. Но все еще какой-то запретной, трепетной, беззащитной.

Ян прижимается щекой к чуть выпирающим позвонкам, и ему кажется: теперь не отскучать, не отлюбить — за все утерянные минуты. Не накасаться.

Давно надо было вернуться, думает Ян. И не говорит. Запинается на мысли, когда Сенины пальцы обнимают его руку, как будто обнимают его всего.

Почти достаточно. Почти — всё.