Курсанты столпились у распределительной таблицы, и все шептались исступленно и взволнованно:

— Командир сто сорок второго взвода…

— Это же кайн, да? Это кайн…

— Тану в наставники кайна поставили?

Тан остановился за их спинами. Лицо за лицом — они на него обернулись. А затем начали расступаться, чтобы он убедился сам: это не розыгрыш. У Тана с кайном одинаковый ТПР — тип принятия решений: самостоятельный молниеносный. Их таких двое на весь корпус, на весь офицерский состав. Кайна назначили его наставником.

Тан застыл как вкопанный. Десять лет он избегал встречи с кайном, десять лет держал дистанцию и оборону… И теперь его принуждали столкнуться с ним. Подчиняться ему. Учиться у него. Тан сделал шаг назад… он буквально попятился на негнущихся больше ногах. Его прошибло ледяным потом, и сердце теперь колотилось в глотке. Губы побледнели, как при болевом шоке, и глаза затянуло стеклом.

Они там в командовании спятили. Свихнулись. Они не понимали, что натворили.

Отовсюду послышался сдавленный шепот:

— Это вест Саен?

В жужжащем рое, который становился всё громче и громче, они называли его фамилию:

— Это вест Саен…

— Вест Саен…

— Провидец.

Кровь шумела у Тана в ушах. Всё громче и громче.

— Это он предсказал появление кайна…

Внутри головы нарастал странный гул, подобный песчаной буре.

— Кайн и его подстилка… Всё как в старые добрые.

Они тайком передавали предложения друг другу, начиная с Тана, они шептали о нем:

— Вест Саен…

— Вест Саен…

— Вест Саен…

Лин тихо назвал его титул:

— Аратжин.

И всё смолкло. И Тан очнулся. Словно Лин что-то в нем перещелкнул.

Тан сморгнул сотню и тысячу кошмаров, пролетевших у него перед глазами, — десять лет бессонных ночей. Он выдохнул, взял под контроль эмоции, лицо. Он осмотрел мальчишек обозленным, тяжелым взглядом. Блеснули золотом и гневом его янтарные глаза. И все, как один, заткнулись. Они знали, кто он такой. Когда он сжал кулаки, курсанты, которые тренировались с ним, невольно напряглись.

Он никого не тронул. Не сегодня. Он развернулся и пошел прочь. Лин сорвался с места.

— Аратжин! Постойте. Тан…

Тан почти бежал по коридору, пока не свернул за поворот. Он тяжело дышал. Он выглядел, как после самых жестоких побоев. Он был не в себе.

— Тан…

Лин остановился рядом. И только спросил:

— Он всё еще тебе снится?

Всегда. Не было ночи, чтобы не снился, с тех пор, как Тан начал видеть.

I

Из всего племени Тан был единственным, кто помнил свои сны. И его рано доконал вопрос «Что они обещали вам?».

Старейшие хотели знать: что обещали Тану дюжины кошмаров, когда тот просыпался в ужасе, парализованный и запертый, как в клетке, в своем теле. Они хотели знать, что он видел, когда его горло немело, а глаза слезились. Они хотели знать, что он ощущал, когда вокруг сгущались тени, тянулись к нему из углов, склонялись над его постелью.

Тан молчал. Он никогда не понимал: что за вопросы? У них всех. У окружающих его людей.

Ему говорили:

— У вас очень редкий дар.

Но Тан бы вырвал этот дар из собственной груди. Вогнал бы себе нож под череп. Перегрыз бы себе вены.

Он злился. Он рычал и дрался. Он никогда не понимал: за что — у него?

Но из раза в раз, в полумраке комнаты, усадив Тана перед очагом, шаман задавал этот вопрос — невыносимый:

— Что они обещали вам? Что обещали ваши сны?

II

Иногда Тану случалось подсмотреть, каким он станет, когда вырастет. В темно-серой офицерской форме. С отросшими и спутанными волосами. Как странно, думал он, что они закрывают уши… если сегодня их стригли под единицу; строго по расписанию. Как странно, что они такие тусклые, если сегодня они были черные. Как сажа.

Но Тан видел их другими: наспех срезанными, выцветшими, запыленными в дороге… Видел вплетенные в них перья. Видел, как беспокойно их взвивает ветер, когда ему обдает лицо жаром пустыни…

Тан не знал, каким будет это лицо. Он только чувствовал, как заострится взгляд, какой жестокой станет линия бровей и как плотно сомкнутся губы.

Он замарается по локоть в крови. Горячей и скользкой. Смерть зашагает с ним бок о бок, «она» попросит его руку… нет, «она» потребует ее.

И эту руку — смуглее, чем сейчас, — Тан много раз поднимет к небу в ожидании самой опасной птицы на планете. Тан никогда не видел птицы, только тень… Она пикировала вниз. И всякий раз Тана будил инстинкт, вшитый ему в подкорку: «Беги или умри».

Еще Тан видел бури… и яркий дневной свет. Давно погасший свет двух солнц. Но, когда Тан просыпался, на улице стоял сумрак и дым. Мир поглощала темнота. Всё яростнее. Всё очевиднее.

Тан ничего не мог поделать с этой темнотой. Точно так же, как, разбуженный очередным видением, не мог пошевелиться, не мог очнуться полностью. Его тело не двигалось, и он лишь тяжело дышал, а по вискам текло горячее, свинцовое — бессилием.

И почти всегда перед этим Тан замечал во сне силуэт… вдали, на горизонте. Тан шел за ним, как примагниченный. И вроде его знал — но не решался окликнуть, и колени у него подгибались так, что он с трудом делал шаг.

Если Тан приближается, и если силуэт оборачивался к нему… это лицо, чужое лицо — годами неразгаданное, неувиденное — отбрасывало Тана прочь и будило. Тан просыпался и чувствовал непроницаемый, тяжелый взгляд на себе. И, обездвиженный, он наблюдал, как этот силуэт нависал над ним из темноты.

Тан сталкивался с ним годами. И мычал, потому что не мог кричать. Он пытался удирать и драться. Он даже пытался говорить. Но в итоге… он лишь цепенел — и не мог ни шелохнуться, ни сказать.

Тана напрасно спрашивали: «Что вам обещали сны?». И напрасно ожидали, что он ответит.

Никто ни разу не додумался спросить:

— Кого вам обещали сны?

И хорошо. Иначе Тан бы вздрогнул. И онемел бы — от тяжелого, давящего, непроходящего, зовущего. Необратимого.

И тогда можно было бы поймать его, сжать плечи, развернуть к себе, потребовать: «Ты знаешь, кто он?».

Тан хотел бы — никогда не знать, за кем пойдет, из-за кого волосы его потускнеют от дорожной пыли и песка, а руки — провоняют железом и дымом.

III

Шаман отметил Тана как провидца, когда ему было четыре года.

Тогда, в самый обычный вечер, племя собралось в главном зале под высоким сводом. Зал напоминал нутро древнего храма, превращенного в охотничьи угодья, и всё вокруг пронизывал свет. Светильники свисали с потолка и прижимались к стенам, озаряли каждый угол, изгоняли всякую слабую тень. Мебели не было совсем. Все сидели на коленях, прямо на полу, группами или по одиночке, кто-то за низеньким столом, кто-то на распластанной шкуре, и каждый занимался своим делом. Тан, как обычно, расставлял каменных солдат. Лин, как обычно, наблюдал, а бывало, загоревшись, начинал подсказывать и спорить, и в половине случаев это кончалось дракой.

За узкими темными окнами выли ветра, а внутри тихо переговаривались люди. Смуглые и золотоглазые, как Тан с Лином. И глаза их странно бликовали, как будто вспыхивали пламенем — на каждое движение: так отражали бы солнечный луч монеты, начищенные до блеска.

Вдруг люди, сидевшие ближе ко входу, начали замолкать, и Тан отвлекся. В проходе, под высокой аркой, Тан увидел человека. Его взгляд — пронзительный и жадный — смотрел словно сквозь предметы, сквозь людей.

Он, в мешковатой одежде, как у кочевников в прежние времена, не был похож на офицера. Его тело рано лишилось тренировок. Он был слишком худым и слабым. И Тан не понял: сколько ему лет?.. Потому что знал старость лишь с женским лицом. Мало какой мужчина в его окружении доживал до тридцати, а этот был гораздо старше…

В длинных волосах путались перья. Раскрашенное лицо напоминало маску. Этот странный человек выглядел как рыщущий злой дух.

И взгляд его остановился. Тан мигом вскочил на ноги и отступил…

Шаман склонил голову в почтении и жестом пригласил пройти к возвышению в конце зала. Туда, где стоял алтарь, на фоне расписанной, словно святящейся стены — с желтой, взволнованной ветрами степью.

К тому моменту все притихли, и Тан, оглядевшись, понял, что племя ждет… но Лин остановил его, и Тан напрягся.

— Не ходите, — сказал Лин.

— Вест Фэй, — строго произнесла старейшая — и буквально вынудила Лина разжать пальцы, отпуская Тана.

Лин сказал:

— Нет, Тан.

Лицо его было слишком встревоженным.

Но старейшая скомандовала Тану:

— Подойдите, аратжин.

Шаман поднялся к алтарю, и вынул из-за пояса ритуальный нож.

Тан медлил. Но его начали подталкивать со всех сторон:

— Идите же.

— Смелее.

Тан не боялся. Это «смелее» его оскорбило, и он подчинился.

Лин попытался вырваться из рук старейшей и почему-то закричал:

— Нет, Тан, остановись!

Но Тан поднялся. И он уже злился. Он был занят, и его прервали. И они перепугали Лина.

Шаман опустился на колено и провел лезвием по собственной ладони.

Лин севшим голосом спросил:

— Что он делает?..

Старейшая шикнула. Она сжимала Лина всё сильнее, но кажется, от этого он трепыхался всё усердней.

— Что он делает?! — крикнул Лин.

Шаман обмакнул пальцы в своей крови, будто в чернилах, и вытянул руку вперед.

— Тан! — Лин будто попытался разбудить его, будто просил очнуться.

Старейшая строго сказала:

— Тихо, замолчите.

И Лин замер. Под ее — жестокое:

— Тана избрали боги.

Шаман начертил кровавый знак на лбу Тана: всевидящий глаз — с лучами солнца. И произнес:

— Вам уготована тяжелая судьба.

Лину показалось, что он сделал что-то непростительное. Проклял Тана, перепачкал. Лин уже тогда знал почему. Но в тот момент он думал: если бы не шаман, у Тана был бы шанс… и только что этот шанс исчез прямо на глазах, Лин ничего не мог поделать, и ему стало обидно — нестерпимо.

Всё было кончено. Старейшая его отпустила. Лин осел на колени и заревел.

Она спросила — осуждая:

— Что с вами такое?..

А Тан всё стоял и смотрел на странного человека перед собой. Смотрел со злобой. Смотрел, как если бы хотел броситься на него с кулаками. И вдруг… Тан нашел рукой эту священную метку — на себе. Он стал оттирать ее, размазывая кровь.

Тишина взорвалась всеобщим потрясенным «ах!», «боги!». Но Лин перестал плакать.

Шаман смотрел на это в ужасе, мальчишка плюнул в лица собственных предков. Он схватил рассерженного маленького Тана.

— Вы отмечены печатью рока. Чем сильнее вы противитесь судьбе — тем тяжелей она вам дастся. А вам и так, поверьте мне, придется нелегко.

Тан цокнул. Потому что знал и так.

Худшее уже случилось: Тан родился на Рофире. Эта планета была катастрофой. И она погибала. Тан еще не понимал, что погибает вместе с ней, но она точно испускала дух уже четвертый век — и это знал даже двухлетка.

Тан собирался в офицеры, чтобы спасти ее. Вернее, он не собирался. Он должен был стать офицером. Служить своей земле и своему народу. Он — аратжин, он представитель высшей касты. Он знал свою судьбу: тренировки, полосы препятствий, сотни инструктажей, военная академия — и фронт. И это нелегко уже сейчас. Тан был ребенком, но он не был идиотом. Его всё-таки воспитывали не в яслях, а в военно-городском корпусе.

Тан вырвался, отбив чужие руки. И посмотрел с досадой на заляпанный кровью рукав. Это разозлило его еще больше. Он протопал мимо оцепеневших соплеменников и сгреб в охапку своих каменных солдат.

Кто-то из старейших позвал Тана строго:

— Аратжин вест Саен.

Тан молча кивнул Лину на выход: «Мы уходим», и Лин поспешил за ним. Тогда Лину на секунду показалось, что Тан всё исправил. Потому что им позволили уйти.

IV

Но позже Тана вызвали старейшие. Обратно, в опустевший зал. Он опустился перед ними на колени. И они вечность ему выговаривали.

— Вы аратжин. У вас есть долг перед нашими предками. Что бы они сказали о таком неуважении, о вашей глупой выходке?

Тана отчитывали так, как будто ему было не четыре. Никто и никогда не относился к нему как к ребенку. Титул Тана означал, что его род — «ара» — древнейший благородный род, что он, «тжин», — господин: тот, кто ведет, и тот, кто за своих людей несет ответственность.

Когда Тан родился, ему выставили счет. И этот счет не измерялся золотом. Он измерялся кровью. Данью, которую Тан был обязан выплатить — своему племени, своему военному альянсу и своей земле.

Он знал, что рассчитается со всеми до последней капли. И знал, что это — верно.

Гнев слег, и Тан затих…

Когда все разошлись, вест Шелл застыла рядом. Она посмотрела на Тана с высоты своего роста. И проявила то, что проявлять несвойственно подчеркнуто холодным женщинам Рофира, — сочувствие:

— Вам снятся сны, аратжин. Три века в этом племени никто не видел снов… Вы знаете, что это значит? Вас избрали боги. Вам еще непременно скажут, что они мертвы. Не верьте. Боги не погибли, а ослепли. Много лет назад… И мы тоже… Но теперь, теперь вы — глаза нашего племени. И вы наделены ужасным даром… Я знаю, почему вы злитесь. Я знаю, что вам страшно. И я знаю, как вы одиноки в своем страхе, как вы одиноки — в том, с чем вам придется жить. Но такова судьба. Несите свое бремя гордо. Боги избрали вас лишь потому, что вы способны это выдержать. И еще… я знаю, аратжин, что рано или поздно вам придется с кем-нибудь заговорить. Чтобы принести весть страшную. Потому что либо вы увидите, как нам спастись, либо похороните нас в этом корпусе… и я не представляю, какой путь будет хуже.

Тан сидел не двигаясь. Вряд ли в четыре он мог до конца понять ее слова, но и тогда они оставили на нем глубокий шрам.

Вест Шелл покинула его. Он поднял взгляд — на степь. Над степью возвышались два слепящих солнца — таких же ярких, как его глаза.

V

Тана усадили перед очагом и приказали пялиться в огонь. Когда другие дети тренировались, понарошку бились, играли в догонялки, в «лазутчика», в «мертв или жив» или «вождь говорит», Тана заставляли «правильно дышать».

Всё это казалось Тану пустой тратой времени и дурью. Настоящая битва велась снаружи. И она требовала подготовки. А Тан сидел здесь и «дышал».

Если бы Тан был драконом, своим дыханием он бы спалил целый район от злобы.

Его глаза ловили пламя, как отполированное золото. И резали шамана всякий раз, как Тан вонзал в него сердитый взгляд.

Шаман делал вид, что ничего не замечает. И скучным голосом вещал:

— Видения сначала будут хаотичными… Наши предки сравнивали их с осколками на полу. Тысяча осколков — и в каждом что-то происходит. Я научу вас их соединять и расшифровывать.

Тан отвернулся. Он не хотел учиться — этому. Не было никаких «осколков». Только ужас. Только чувство высоты… как если бы Тан стоял над пропастью, как если бы он в эту пропасть падал.

VI

Бывало, Тан часами пялился в одну и ту же точку, спокойный как мертвец. А иногда бросался на ровесников как зверь. Его нрав и нестабильность вызывали у старейших опасения. Мало кто из них представлял, как он напуган. Потому что не они пытались разбудить, растормошить его, когда он, просыпаясь, не мог даже сжать руку. Их не было с ним рядом, когда он дрожал и выл от ужаса. И не они с ним говорили, чтобы успокоить.

Это был Лин. Лин крепко держал Тана. Он полагал, что Тан видит чудовищ в своих снах, поэтому шептал:

— Вот подождите… Мы поступим в академию, и нам выдадут птиц. Они большие-пребольшие. Они всё чувствуют, всё могут предсказать… Никто вас не обидит. А если кто обидит — птицы выклюют им всем глаза. Чудовища будут ходить безглазые. И спотыкаться. Они побегут за вами и попадают. Бам! Бам! Бам!

Тан представлял, как падают чудовища, и понемногу начинал смеяться.

— А потом, — говорил Лин, — мы вырастем, получим звания, у нас появятся солдаты. Мы победим чудовищ. Всех чудовищ. Даже с глазами. Даже если глаз у них сто тысяч.

Тан затихал, проглатывая слезы. Он никогда не понимал, как сказать Лину, что побеждать придется не чудовищ… «сто тысяч» глаз — у Тана, не у них.

VII

Тана обследовали медики. Прогоняли через тесты, подключали к аппаратам. Тан не знал, что они ищут. Может, «сто тысяч» его глаз. Может, причины… «вспышек агрессии» и молчания.

Тану исполнилось пять лет. Он иногда произносил слова и крайне редко — предложения. Но в основном он упирался, дрался и рычал. Особенно когда его вели к шаману и наказывали, если он не шел. Старейшие хотели заточить Тана в этом храме, в тылу, чтобы он связывался с миром собственных кошмаров. И удивлялись: почему он такой злой?

Одна из них попыталась ему объяснить:

— Тан… послушайте, этот дар…

Тан скрипнул зубами и закрыл уши ладонями. Бессловесно и отчаянно. Он не хотел их дара. Он лучше бы родился полуслепым, как Лин.

Лин хотя бы мог заниматься с остальными. А Тан пропускал тренировки одну за другой. И с каждым разом ему было всё труднее нагонять ровесников.

Инструктор отправлял его на «штрафную» со словами:

— Ну, аратжин, я поздравляю вас, вы облажались и мертвы.

Мертвый на «штрафной» даже не мог спокойно почесаться. Инструктор сразу начинал:

— Я не пойму, когда закончится ваша предсмертная агония? Вы считаете: у трупов что-то чешется?

Тан хотел быть живым. И не хотел быть провидцем.

VIII

— Что вам обещали сны?

Тану осточертел этот вопрос до скрежета. И он сказал, сказал упрямо, властно, утверждая, отрекаясь:

— Я стану офицером.

Он сказал: «Я не продолжу обучение провиденью».

И шаман серьезно, тяжело спросил:

— Вы это видели?

Тан видел себя в темно-серой форме. Посреди пустыни… Видел, как поднимает руку — навстречу птице… И ощущал: за ним кто-то стоит, и этот кто-то вызывает у него это жуткое чувство… чувство высоты. Тан постоянно хотел обернуться, чтобы посмотреть, кто за его спиной, но постоянно срывался во тьму…

— Никто не выбрал бы судьбу провидца, Тан, — сказал шаман. — Это худший дар, которым могли наделить вас боги. Но вам придется примириться с ним. Потому что он — часть вас. Видения уйдут, только когда вы перестанете дышать.

Тан упрямо задержал дыхание, но шаман нахмурился и сказал:

— Три века назад провидец, что был до вас… увидел, как нашу планету разорвет на части… Но, может, вы увидите, как этого не допустить…

Тан с ненавистью прошипел:

— Я лучше сгорю на фронте.

IX

Потому что Тан видел одни кошмары. Никаких решений, никаких ответов. Только бесконечные вопросы, только силуэт.

К пяти годам тот начал навещать Тана всё чаще. Сны становился тем навязчивее и страшнее… чем ближе кайн подходил к корпусу.

Тан предсказал его. Тану его пообещали.

И никаким спасением кайн не был. Он был тем, кто вызывал у Тана сонные параличи. Он был тем, кто каждый раз — в любом видении — стоял за Таном. Пронзал холодным взглядом, выжидал. И, когда Тан ослаблял внимание, когда Тан уставал — искать его, гнаться за ним, удерживать… он всё жег и разрушал. Всё, что Тан любил. И всё, за что Тан боялся.

I

Тан никогда не видел белых людей, никогда про них не слышал. Рофир — планета тысячи песков и двух солнц. В корпусе с Таном жили несколько народов, но все — смуглые и темнокожие. Его собственная кожа была цвета бронзы.

Поэтому долгое время он даже не мог понять, что его так смущало в силуэте, который он привык видеть и вместе с тем не видеть вовсе. Силуэт часто приходил под самый конец сна, будил Тана и обретал черную, как ночь, оболочку.

Но однажды… Тан увидел его во главе конвоя: он натянул поводья на забинтованную руку, и его худые пальцы были как будто лишены плоти. И вдруг до Тана дошло, что цветом он весь — как обнаженные кости…

Тан попытался дернуться во сне, но — ничего. Он распахнул глаза и застыл обездвиженный.

Соломенный матрас, на котором он лежал, прогнулся. Тан почувствовал чужеродную, странную тяжесть близко к себе… Забинтованная темная рука скользила по простыне, и под ней шуршала солома. На него надвигалось что-то темное, ползло вдоль тела, склонялось над ним. И наконец оказалось так близко, что Тан ощутил его дыхание на своей коже.

Тан не мог издать ни звука. Не мог позвать на помощь.

Костлявая рука схватила его за горло. Тан ощущал на себе холодные жесткие пальцы. Он не мог дышать…

«Просыпайся», — просил себя Тан.

Он приказывал себе: «Проснись!»

Тан требовал, умолял, он мысленно кричал: «НУ ПРОСНИСЬ ЖЕ!!!»

Тело было безвольно тяжелым. Его словно вдавливало в матрас. Тан смотрел в черные провалы глазниц — и не мог ни сбежать, ни зажмуриться. Он видел перед собой не человека. Он видел монстра.

Он хотел бы отбиться. Броситься. Разозлиться. Но ни одна мышца не слушалась. Он пробовал кричать — ни звука не получилось.

Костлявая рука опустилась по его шее ниже — и словно потянула на себя, приподнимая Тана над постелью, в невесомость. В ухо просочился холодный шепот: «Ты будешь жить…»

А потом оно отпустило, и Тан рухнул вниз.

Тан очнулся и схватил воздух ртом. Попытался отдышаться. Надышаться. Попытался убедиться, что теперь он снова в состоянии — дышать. А потом сел в постели и завыл. Как раненый зверь. Тан чувствовал лед той руки на своей шее. Его трясло.

— Тан…

Лин наощупь нашел Тана. Тот вцепился мертвой хваткой — и затих. Затих жутко и мгновенно. Он буквально весь окаменел.

Лин попросил:

— Тан…

И услышал сдавленное:

— Оно всё еще там стоит…

В комнате было слишком темно, и, даже если бы Лин обернулся, он бы не увидел.

А потом напротив них раздались всхлипы. В спальне кто-то заплакал.

И Лин крикнул:

— Включите свет!

И остальные подхватили:

— Свет!

— Свет!

Когда комната озарилась, оказалось, что испугался один из мальчишек. Его долго расспрашивали, что с ним случилось там, в темноте, но он был еще слишком мал, чтобы сказать.

Вест Лан решил:

— С меня хватит.

Это стало повторяться слишком часто. Старшие храбрились и смеялись только поначалу. Но несколько бессонных ночей под боком с провидцем стерли ухмылки с их лиц.

Вест Лан поднялся с постели и вышел в коридор. Он хотел просить старейших: пусть Тану выделят отдельную комнату, пусть уведут его к шаману. Пусть сделают хоть что-нибудь, чтобы остальные могли спать.

II

Старейшие столпились в спальне. Они спрашивали:

— Что вы видели?

Вест Лан стоял в стороне с видом отстраненным и сердитым. Тан жег его взглядом: он их всех, сволочь, позвал.

— Вы хоть осознаете, кто вы, аратжин вест Саен? — сказала одна из старейших холодным тоном, глядя на маленького Тана, сидевшего на матрасе. — Вы способны понять, насколько это важно? Если вы что-то видели, это касается всех нас, всего вашего племени.

Вест Шелл попросила:

— Оставьте его…

— Медики сказали: он в порядке, даже слишком развит для своих лет. Он может говорить. Пусть говорит. Что вы видели, аратжин?!

— Вест Аи, — голос вест Шелл затвердел как сталь. — Уйдите. Уйдите все.

Когда старейшие покинули спальню, вест Шелл посмотрела на Тана с тревогой. Она ни разу не видела, чтобы в таком возрасте у кого-то был такой взгляд… Уставший, воспаленный, переживший войну — еще до того, как узнать фронт.

Она отвернулась. В этот раз она не сказала ни слова.

Когда она ушла, мальчишки уставились на Тана в ожидании.

— Вы что-то видели?

— Здесь что-то есть?

— Что вы видели?

— Аратжин…

Тан спрятался под одеяло с головой.

III

Когда всё стихло, а свет снова выключили, Лин переполз к Тану на постель и лег рядом. Он был готов, что Тан прогонит. Оттолкнет, подерется с ним. Или снова притянет — умоляя об утешении. Тан был непредсказуемее бури…

В тягучей и звенящей тишине, когда вся спальня слушала, когда никто не спал, когда никто уже не мог, Тан сказал Лину:

— Его тело… оно без кожи…

Лин знал, что некое «оно» — главное чудовище из снов Тана, и напрягся.

Тан шептал, выковыривая из себя с каким-то отчаянным мазохизмом:

— Оно всё… цвета костей.

Лин стиснул Тана в руках, а потом накрыл его и себя одеялом — так, чтобы защитить даже головы, и они лежали так до самого утра, пока их не подняли на зарядку.

IV

— Что вам обещали сны?

Тан сидел и смотрел на всполохи огня. В голове снова раздался пронимающий, леденящий шепот: «Ты будешь жить…»

Тан скрипнул зубами и поднял взгляд на шамана. Они издевались над ним. Они все над ним издевались. Изводили, мучили, принуждали его вспоминать и переживать снова и снова.

V

В зале, в ярком свете, у алтаря, у стены со степью, допрашивали Лина. Тот упрямо молчал.

Это был секрет Тана. А старейшие выпытывали:

— Он что-то сказал?

Лин отвернулся, как Тан.

И они надавили:

— Произнесите наш племенной девиз.

Такое Лин не мог проигнорировать. Он положил руку на сердце, он тихо сказал:

— Честь над людьми и над богами.

— Как много чести в вашей лжи?

Лин закричал:

— Это кошмары Тана! Там чудовища, там больше ничего! Вы постоянно спрашиваете, но это не поможет никому спасти Рофир!

Старейшие затихли. Словно крик ребенка мог заставить их одуматься и отступить.

Но затем вест Аи спросила спокойно и ровно:

— Что это за чудовища? Которых он видит. Что он о них говорил?

Старейшие настаивали:

— Это ваш долг перед племенем.

И Лин не понимал в пять лет, как беречь Тана, как охранять его, как отвечать: «Это мой друг, и он так же важен, как племя!». Ему бы не простили, что один человек для него — как многие. Его бы осудили. Он не имел права выделять и делать такой выбор.

Старейшие вновь надавили:

— Аратжин вест Фэй.

Лин закрыл глаза. И без чувства сказал:

— Оно в офицерской форме. И стоит у Тана за спиной. Его кожа такого же цвета, как кости…

Зал погрузился в тяжелый ужас, и Лину стало еще страшнее, чем ночью: они точно знали, кого Тан видел.

VI

Кайны…

Вулканианцы, белые демоны. «Ван сатуру» — на одном из древних языков. В хрониках писали: «Их кожа бела как кости, их волосы цвета золы и угля, их кровь голубая, их глаза — как их кровь».

Кайны погибли. И остальные народы торопливо, облегченно стерли память об их существовании с лица Рофира. Их язык запретили, а культуру предали огню и забвению. Кайны осели на страницах истории, как оседает пепел. Осели три века назад.

Когда кайнов не стало, мир выдохнул и раскаялся — за всё, что они сотворили.

Старейшие отпустили Лина, так и не выясняв, что делает призрак во снах Тана, зачем этот призрак пришел и что хочет сказать.

Тан воскресил прошлое в умах хранительниц племенной памяти, хранительниц тайны — о том, как их предки согласились на союз с кайнами. Кайны восстали перед старейшими, как если бы кошмары Тана стали общими кошмарами: холодом по спине, тихим шепотом, опасением… и обещанием.

I

В то время уже ничего, кроме альянса, не существовало. Всё было альянсом. Все дороги принадлежали альянсу, все народы принадлежали альянсу. Каждый мальчишка — до последней нитки на военной форме — принадлежал альянсу: он спал, ел и даже мочился по расписанию альянса. И по приказу альянса он шел на смерть и убивал.

«Гражданских», «мирных» не осталось, остались те, кто помогал в тылу. Города давно перестали быть просто городами и превратились в военно-городские корпуса.

Это была беспрецедентная и самая могущественная военная организация за всю историю Рофира. Содружество. Союз народов. Величайшая империя, если угодно. Ее полное название звучало как «Первый всенародно-западный альянс Сопротивления».

До альянса велось много войн. После заключения альянса все они свелись к одной: рофиряне пытались защитить свою планету. И захватчик… был своеобразным. Не армией, но явлением, для которого понадобилась армия. Стихийным бедствием. Болезнью. И чтобы с этим сражаться, альянс построил корпуса: низкие муравейники — с сетью подземных и наземных туннелей от здания к зданию.

Персонал циркулировал по бесконечным коридорам, как кровь по организму. А военные обычно стягивались в самом сердце: здесь было всё — и штабы управления, и учебная академия, и медцентр, и казармы.

Курсанты, солдаты и офицеры перемещались в основном к учебным полигонам. И у них единственных было право (а иногда даже желание) покидать корпус. Отряды уходили в рейды на дни, недели и месяцы. И никогда не возвращались в полном составе. А бывало, что не возвращались вовсе.

Каждый корпус окружала монументальная бетонная стена — в черных кровоподтеках копоти. Тридцать четыре метра в высоту, двенадцать этажей… Тан даже не знал, насколько это много или мало: верхушка утопала в дыме, как в тумане, и он никогда не видел стену целиком.

Корпус Тана был седьмым. Жизнь за его пределами прекратилась. Шестой корпус — и все, что были до него, уже пали. И седьмой, пусть и держал оборону, но уже начинал сдавать позиции. Снаружи были только прах и пепел. Только горящая земля.

Когда открывались ворота, обычно звучал один из двух сигналов тревоги — и от обоих стыла кровь. Сигнал отбытия в рейд был предупреждающим и монотонным, гудки — долгими, грохочущими. Эта тревога цедила звук, как если бы диктор повторял снова и снова: «Отойдите. Внимание, отойдите. Открываются ворота. Внимание». Сигнал ввоза раненых разносился по корпусу тревожными, однотипными, короткими и низкими гудками. Он давал понять, что счет идет на минуты.

Но в тот вечер, когда в корпус привели кайна, завывшая сирена была не похожа ни на что. Гудки старой аппаратуры хрипели и звенели. Они призывали натужно, но неумолимо. Издавали гулкий, падающий звук. Эта сирена означала экстренный сбор инквизиции.

II

Мужчины в обезличенной черной форме, без каких-либо опознавательных знаков, строем вошли в зону карантина. Остановились. Кардинал, начальник инквизиции, выступил вперед своих людей. Он почти ничем от них не отличался, лишь погонами. Но он мог сместить с должности любого в корпусе, даже тех, кто стоял выше.

Он без интереса бросил взгляд через межкомнатное окно. Его глаза — древний янтарь, расплавленное золото — расширились, поймали блик и озарились светом, словно этот свет загорелся внутри них. Десятки других глаз — карих и черных — смотрели онемевши.

Кардинал взял себя в руки, сжал губы и спросил:

— Ответственный?

Он хотел знать, кто притащил сюда мальчишку с белой кожей.

Виновный лейтенант опустился перед кардиналом на колено, называя свое имя, и склонил голову: так он выражал высшую степень готовности служить и подчиняться. Даже если кардинал тотчас бы вынес ему смертный приговор.

Один из других офицеров спешно передал приказ о рейде кардиналу в руки: там было расписано, кто, когда, куда и насколько был отправлен за стену. Кардинал между делом поднял лейтенанта жестом, бегло пробежался по строкам и снова посмотрел на найденного мальчишку, сидевшего за стеклом…

А затем спросил:

— Другие?

Такие же. С белой кожей. Черными, как уголь, волосами. И глазами цвета, который ни один рофирянин не смог бы описать. Где они, что — с ними?

Лейтенант ответил:

— Он единственный подобный…

— А остальные?

— Обычные кочевники… под Многоликим Богом…

— И где их жрец?

Отвечая, лейтенант не дрогнул, но произнес очень тихо:

— Сбежал.

Кардинал сверлил ошибшегося лейтенанта взглядом. В глухой, звенящей тишине, которую никто не позволял себе нарушить. И его голос, спокойный и оттого зловещий, зазвенел металлом:

— То есть вы упустили тварь, которая могла пролить на что-то свет?

Его интонации были холодными, каждое слово — взвешенным и властным. Кардинал — главный судья и главный же палач. И он привык повелевать. Точно так же, как выносить приговоры и заносить кинжал.

Лейтенант застыл, не смея извиняться. И кардинал отдал ему приказ:

— Рапорты всего отряда мне на стол к утру.

Лейтенант положил руку на сердце и поклонился.

Зона карантина снова погрузилась в тяжелую тишину. Кардинал изучал и резал взглядом мальчишку с белой кожей. Ровную спину, напряженное худое тело, привыкшее бежать без остановки. Ему было лет восемь. И каждый в этой комнате, глядя на него, испытывал страх перед ним. Первобытный, инстинктивный, неосознанный, подавленный страх — как перед злым духом, как перед ожившим мифом.

— Мне что-то нужно знать еще? — спросил кардинал у лейтенанта. — Прежде чем я к нему войду.

Лейтенант не думал — что сказать, он думал — как. Потому что, приняв решение забрать мальчишку в корпус, он почувствовал что-то похожее на трепет, на священность, пробирающую до костей — и не перед самим мальчишкой, нет. Перед реакцией солдат — на него.

Эти солдаты не знали, кто такие кайны. И не видели их никогда. Кайны жили три века назад, и эту страницу истории, перепачканную кровью, выдрали под корень, вычеркнули, замолчали. Но солдаты, все молоденькие, все до двадцати… у них словно было в ДНК прописано, что этот мальчишка — потомок их создателей.

Лейтенант сказал:

— Весь отряд преклонил колено…

Перед кочевником, которого они должны были казнить.

III

— Это мои солдаты, — отрезал Тан.

Вот что случилось на следующий день. Маленькие аратжины уже использовали против Тана все слова, какие знали на двух языках. Даже неприличные. Аргументы разбились о взгляд Тана, будто были хрупче, чем стекло. Поэтому пять человек оставили его в покое и отправились к старейшим.

Лин шепнул Тану:

— Когда вырастем, этих в армию не берите, они слабаки и ябеды…

Тан со всей серьезностью кивнул.

Старейшие сидели в отдалении, подогнув под себя ноги.

Маленькие аратжины, стараясь сдержать гнев, тоже сели, как они, напротив, сжав пальцами колени, и наперебой заговорили:

— Аратжин вест Саен забрал себе солдат.

— Всех до единого.

— И они с аратжином вест Фэем даже не играют с ними, а строят стену!

— Солдаты принадлежат всему племени.

— Тан не имеет права…

Вест Шелл подняла руку. Аратжины смолкли.

Она спросила:

— Вы уже пробовали с ним договориться?

— Как договориться с тем, кто не умеет говорить?!

Старейшая невозмутимо ответила:

— Выглядит как вызов, достойный будущих офицеров.

Она мягко улыбнулась, но, заметив в проходе фигуру, облаченную в черноту, потеряла всякое выражение на лице. Кардинал с почтением склонил голову. И старейшие поднялись ему навстречу.

IV

Со старейшими кардинал говорил уважительно и тихо. Тянуть он не стал. И причину визита обозначил сразу:

— В рейде нашли кайна. Вы сказали, что вест Саен видел его в форме…

Старейшие оцепенели. Они не поняли:

— Кайна?..

— Как такое возможно?

— Кайны погибли три века назад.

— Или кто-то выжил?..

Кардинал спокойно оборвал:

— Мы разбираемся. Я пришел поговорить с провидцем.

Старейшие, не оправившись от новости, не зная, как отреагировать, потерянно переглянулись. Они указали в сторону, где сидел Тан. Тан, к которому явился инквизитор. И не абы кто, а самый главный. Кардинал. Местный закон и суд.

Никому не было слышно, но Лин, склонившись к Тану, спросил испуганно: «Это из-за того, что ты взял всех солдат?..»

Тан сразу сгреб свою каменную армию поближе, и стало ясно: без боя он не дастся даже аратжину в черной форме.

Вест Аи тяжело вздохнула:

— Ну… вы можете попытаться… поговорить с ним.

V

Кардинал подошел к мальчишкам. Это был высокий, статный человек. Всё в нем — неспешная походка, осанка, лицо — источало спокойную, уверенную силу.

— Вест Фэй, — сказал он, — вы свободны.

И Лин, помешкав несколько секунд, поднялся. Но Тан задержал его за одежду рукой, показывая кардиналу, что будет говорить при Лине.

Кардинал сказал тверже и тише:

— Вест Фэй оставит нас. Это приказ.

Тан скрипнул зубами, но разжал руку. Кардинал уже ему не нравился. Тан жег его взглядом. И взгляд этот был злой, звериный.

— Будь вы курсантом, — сказал кардинал, — вас бичевали бы за этот взгляд.

— Я буду.

— Вы — провидец.

— Нет.

Упрямое «нет» Тан процедил сквозь зубы.

Кардинал чуть удивился, но ничего его не выдало, и он обдумал слова Тана основательно, прежде чем спросить его:

— Вы пойдете в офицеры?

— Да.

— А что — ваш дар?

Тан бы некрасиво выругался, куда они все могут запихать себе этот поганый «дар». Но сдержался из-за кардинала: тот представлял угрозу, просто стоя рядом.

— Что ж, если вы наш будущий курсант, то разговор будет совсем другим… — кардинал растянул губы в полуулыбке. Но она тут же пропала, и он отдал приказ — чеканный и железный: — Опусти глаза, щенок. И склони голову. С этой минуты ты почитаешь старших выше, чем богов. Ты знаешь, кто я?

Взгляд Тана блеснул гневом и задержался на кардинале на долгую, бунтующую секунду. Но затем Тан уставился в пол и послушно склонил голову.

Он знал, кто перед ним. И он ответил:

— Инквизитор.

— Я не какой-то инквизитор, мальчик. Я твой кардинал. И я решаю, кто будет служить, а кто — помеха. Я — тот, кто подпишет твой приказ о назначении. Попробуй проявить ко мне неуважение еще раз — и ты не поступишь в академию, ты понял?

Вся спесь слетела с Тана, и он покорно сказал:

— Понял.

— Теперь отвечай. Сны обещали тебе человека с белой кожей в форме?

— Оно не человек.

— «Оно» — кайн. Кайнов и до тебя редко когда принимали за людей. Ты его видел?

— Да.

— И что он делал?

Тан вспомнил, как костлявая забинтованная рука натянула поводья…

— Оно вело конвой… по пеплу.

— По пеплу ездят лишь кочевники.

Но кардинал знал: кайна нашли в кочевой общине. И, судя по знакам, которые нарисовал жрец на его лице, судя по амуниции… его учили на всадника.

— Он вел конвой в военной форме?

— Да.

— Это был наш конвой?

— Да.

Корпуса не отправляли за стену конвои уже много десятилетий. Лишь пешие отряды. И все ездовые животные в стойлах давно пришли в негодность именно как ездовые… Знаний о том, как преодолевать верхом вековой пепел, не было ни у кого, кроме кочевников.

И кое-что еще… кое-что, что никто пока не слышал, кроме кардинала: генерал начал запрашивать эвакуацию… Либо армия покинет седьмой корпус — и верхом, либо корпус станет ей могилой.

Кардинал кивнул. Он узнал всё, что нужно. И уже хотел идти.

— Аратжин, — позвал Тан и поднял взгляд. — «Ваш кайн» — чудовище.

— Да, — кардинал чуть улыбнулся. — Они все. «На одно белое лицо приходится две тысячи смертей»… Кайны — такой народ. Либо они спасут нас, либо уничтожат.

Тана парализовали эти слова… Было в них что-то знакомое, что-то — из его снов. Давящее и удушающее. Неотвратимое. Тан замер в ужасе. Но, опомнившись, вновь опустил голову.

Кардинал мягко усмехнулся и сказал:

— Удачи, аратжин вест Саен. И если вы и впрямь хотите поступать, больше не пропускайте тренировки.

Тан поклонился. И на этот раз — из благодарности. Потому что кардинал был первым после Лина, кто услышал и поверил. Тан тогда просто не понимал, что кардинал пришел принять решение — о кайне. Если бы Тан понял, он бы рассвирепел, он бы кричал и дрался, он бы просил и клял. Он не позволил бы.

VI

Через неделю кардинал подписал приказ о назначении в курсанты… кочевника. Тогда как тот всю жизнь бежал от офицеров и солдат, потому что те резали его общину без всякой жалости — за то лишь, что она, община, отказалось от войны.

Кайн знал только один язык — и даже не международный. Ему было восемь. Его выбросили, как в пустыню, в чужую языковую среду, в совершенно чуждый ему мир, в иную культуру. Кинули — как кость — сверстникам, которые следили за ним, белым, как за монстром; тыкали в него пальцем, шептались, опасались… и очень скоро стали ненавидеть. Ему сказали: либо ты обучишься, либо умрешь.

VII

Три века назад верховный суд приказал забыть кайнов как народ и намертво запечатать все документы с любым упоминанием о них, а всё, что запечатать не удастся, — сжечь.

Но теперь… теперь, когда кайны вернулись в лице тщедушного мальчишки, все архивы будут вскрыты, и корпус сотрясет ожившая легенда.

Поэтому старейшие усадили племя в зале, встав у алтаря, под двумя солнцами, на фоне желтой степи. И сказали:

— Нас осудят. И нас будут проклинать. И вы должны знать правду, прежде чем это случится… о том, кто такие кайны. О том, что этот мир, который вам знаком, мир, в котором вы живете, — это всё построили они… и мы, вестеане, привели их к власти.

Примечание автора

Оставляю здесь заметку для тех, кому этот момент может показаться сложным.

‣ Земля — земляне | Рофир — рофиряне

‣ На Земле живут народы: русские, немцы, китайцы и т.д. | На Рофире тоже: кайны, вестеане и т.д.

‣ Аратжин — общий титул для всех народов корпуса (кроме кайнов) и присваивается местным мальчикам-аристократам. Дальше это еще будет поясняться.

I

Старейшие сказали: всё началось, когда изгнали белых демонов из их пещер. Тан четко представил темные и жуткие пещеры, полные монстров, и захотел уйти, но Лин спросил: «Вы не хотите знать? Зачем оно вам снится?» — и Тан замер.

— В первую известную историкам эпоху, — сказала вест Шелл, — в эпоху Разобщенности — жили одни кочевники, и жили в основном войной. Они убивали, грабили и охотились на всё живое. Так действовали все. Кроме кайнов: те забились в самый темный и уединенный угол, и об их истоках нам известно очень мало. Потому что из истории их вымарывали не единожды, а дважды.

Вест Шелл замолчала, оглянулась на степь — и взгляд ее застыл, как затянулся воспоминанием. Она сказала:

— Чтобы понять, как кайны превратились в настоящих монстров, нужно знать, каким Рофир был раньше.

— Пока вы не поймете, что для нас Рофир, — произнося эти слова, вест Аи почему-то посмотрела в глаза Тану, — вы не поймете, кто его народы и кто вы.

II

На этой планете никогда не знали мира. Как здешняя вода не знала штиля, а суша — безветренных, спокойных дней. Два палящих солнца, зной пустынь, постоянные землетрясения, цунами, ураганы, извержения вулканов…

Местные народы каждый день давали отпор смерти. Просыпаясь утром, они знали, что нельзя осесть, нельзя укорениться, нельзя медлить. Нужно бежать так быстро, чтобы настичь врага первее, чем настигнет враг. Так быстро, чтобы выдохся оголодавший хищник — и его поймали раньше, чем поймает он. Так быстро, чтобы не догнала буря.

О, бури Рофира…

Сухие грозы и сухие знойные ветра, поднимающие вверх пески и пыль. Тысяча молний. «Вальс смерчей» — от двух до дюжины волчков, метающихся среди разодранных и вскрытых, как могилы, дюн.

Тану говорили, что «самум»¹ рождается в сердцах пустынь и появляется на горизонте. Пыль набухает, будто тучи, поднимаясь от земли, вздуваясь валом. Она становится всё выше, всё темнее. И всё ближе. Затем налетает первый яростный порыв шквального ветра. Опаляет кожу. И совсем скоро буря проглатывает свет. Всё меркнет, и песок сечет как плеть. Буря воет, свистит и стенает. Словно войско разъяренных демонов, словно толпа, полная ненависти ко всему живому. Затем первые вспышки молний рассекают пыль. А после — оглушает гром, раскатистый и оглушительный — голос рассерженных богов, голос сухой грозы. Он вызывает это чувство — смертности. Как чувство высоты. Что-то, что заставляет внутренности сжаться…

Древнейшие дали своей планете имя — Рофир, что в переводе означает «Земли Гнева».

III

Маленький Тан часто наблюдал, как крутился песок на улице и как дрожало окно… Буря скреблась внутрь и наносила стеклу сотни маленьких порезов. Через него, израненное, мутное и запыленное, почти ничего не было видно. Но Тану хватало прижать ладонь к звенящему окну… Он чувствовал, как всё внутри немело, замирало, отзывалось — на бурю. Он закрывал глаза и затихал.

Вест Аи как-то раз спросила:

— Вы не боитесь? Что окно не выдержит и лопнет.

Этого Тан точно не боялся.

И вест Аи с сожалением сказала:

— Мы слишком привыкли, что вся ярость этой планеты — за стеной. Мы разучились, что ее нужно бояться.

Сеть молний заискрилась и разрезала песок и пыль. Вспыхнули окна, и Тан отнял руку от стекла. Всё загремело. Сердце вздрогнуло и быстро застучало. Тан посмотрел вест Шелл в глаза и рассмеялся от восторга. И она оцепенела. Ее выражение лица — очень серьезное — смешило его всё сильней.

Благородная женщина, красота которой еще не успела до конца угаснуть. Всё в ней было — стать и выдержка. Пока Тан не выводил ее из себя.

Она строго ему сказала:

— Я вижу, вам захватывает дух. Что может быть хуже захваченного духа? Особенно когда грозит опасность.

Тан отвернулся к окну, приложил к нему руку — и прижался к этой руке лбом. Он надеялся увидеть огненный волчок… и его совсем не волновали причитания.

IV

Старейшие однажды объясняли Тану, почему Рофир такой сердитый. У него было семь спутников, семь лун. И каждая из них двигалась по-своему, своей дорогой, и каждая из них тянула Рофир на себя, и все они рвали его на части. Их сила сталкивала тектонические плиты, совсем немного, но достаточно, чтобы заставить землю содрогаться, достаточно, чтобы дрожь этой земли подняла волны, чтобы вулканы начали сочиться лавой.

Как-то вечером вест Шелл сказала:

— Вставайте в центр, аратжин вест Саен.

Тан поднялся с места. Он замер, как учили: ноги на ширине плеч, спина ровная, руки заложены за спину.

— Вот так, — одобрила она. — Вы будете за Рофир.

Другим мальчишкам вест Шелл предложила роли спутников. «Спутники» заходили вокруг Тана. А потом вошли во вкус и принялись тянуть. Кто за одежду, кто за руку. Из стороны в сторону. Они раскачивали его. Один переусердствовал: Тан чуть не свалился — и толкнул его.

— Тан! — вест Шелл заставила всех стихнуть: голос ее был негромок, но четок и увесист. — Думаешь, Рофир дает им сдачи?

Нет. Рофир терпел. Дрожал от ярости. Сверкал от молний, рассекающих его, как тысяча мечей. Он громыхал и выл, как раненый и обезумевший.

И Тан… хотя его учили — бояться Рофира так же отчаянно, как и любить его, первого — не мог. Иногда Тан «сбрасывал» воображаемые спутники с боков своей планеты и засыпал, держа ладонь на матрасе — но на самом деле на своей земле. И бывало, что под утро… если замолкала буря… Тану казалось, что немного спала боль. Это была не жалость, но — сопереживание.

Старейшие полагали: это и погубит Тана. Он не осознавал. Он жил во времена, когда в фундаменте уже лежали кости, когда кровавые чернила уже остыли и засохли на бумаге — чертежей и правил. Нет, он не мог по-настоящему представить… потому что его защищали стены.

V

Для рофирянина немыслимы две вещи: как можно захотеть летать, когда все время бури, и как можно поселиться у берегов, если в любой час волна способна достичь гор по высоте.

Рофиряне никогда не поднимались в небо, никогда не выходили в море. Они не знали, что такое материк и есть ли острова. У них была одна единственная суша, и за любой ее клочок, пригодный к жизни, они стояли насмерть.

Всего два процента этой суши занимали степи. Полтора — саванны. И полпроцента — редкие оазисы. Всё остальное — мертвая земля, и повезет, если просто пески и горы… Были на Рофире места куда мертвее и опасней. Например, солончаки, в которых почва — белая от соли. Или «вулканические топи» — километры ада, где лава никогда не застывает.

От начала времен все здесь друг с другом воевали. Не для того, чтобы спастись самим, но для того, чтобы хотя бы у потомков были шансы выжить.

VI

В эпоху Разобщенности, тысячелетия назад, народы Запада впервые закрепили земли за собой: самые свирепые заняли саванны, самые умелые — пустыни, самые зоркие — степи.

А древнейшие… остались ни с чем. И, может, лишь поэтому они так многого добились, что «древнейшими» себя назвали. Может, поэтому они поставили себя однажды выше остальных народов. Может, поэтому они изгнали белых демонов из их пещер.

VII

Выносливые, закаленные в боях, воспитанные ужасом, они могли бежать всю ночь без передышки, отключив жажду и голод, одолевая сон несколько суток. Они были рофирянами. Тела их подчинялись только воле. Воля приказывала выживать. Любой ценой.

Однажды на закате, когда солнца заходили за горный хребет, удлиняя и раздваивая тени, древнейшие, устав от бегства, увидели гору. Высокую настолько, что она томилась в облаках. Говорят, небо тогда было несоразмерно выше… и та гора была намного больше стены корпуса.

Гору древнейшие назвали «Минше» — «достигшей неба». Они пошли к ней — как к единственному ориентиру в пустыне, изнывающей от жара двух палящих солнц. И через много дней пути они увидели, что на Минше лежат пески — рыжие, как в пустынях, и растет трава — желтая, как трава степей, и бегут бурные реки, как в саваннах.

Они нашли благословение, когда поднялись. Минше напоила их чистой водой, укрыла от соленых страшных волн, накатывающих на ее бока, и спрятала от бурь. Она спасла их.

И они научились… У горных зверей — как двигаться со скоростью ветров, хватаясь за уступы, обгоняя и перегоняя смерть. У горных ручьев — как «заливать» поля. У горных пещер — как строить дома, которым не страшны ветра Рофира.

Говорили, город имени Минше — первый западный город. Его возвели как можно ближе к небу — и как можно дальше от враждебных наводнений.

Дороги обвивали великую гору как змеи, а дома, построенные из ее же плоти, тесно прижимались к ней, словно приласканные дети — в страхе, что суровые ветра Рофира слижут их, а волны — поглотят.

Миншеане часто говорили, что живут у хаоса под боком: возле океана. Хаос на их языке означал и «большую воду», и «космос». Над ними было небо, под ними была смерть. Как истинные рофиряне, они всё время преодолевали страх перед стихией и судьбой.

И когда они, еще в начале пути, повстречали на своей горе призраков Рофира, призраков, которые жили обособленно и никогда ни с кем не воевали… они испугались. Они испугались белой кожи, они испугались, что эти монстры — злые духи, выходившие только в ночи. Они испугались так, как могут испугаться только те, кто много лет скитался по пустыне без надежды. Они впервые нашли место, где не страшно вырастить детей и где не страшно перестать бежать.

Миншеане гнали этих призраков, словно погонщики. Гнали безжалостно: из каждого укрытия, из каждой тени. Гнали с горы и гнали по пустыне — после. Пока, наконец, не бросили их на пороге смерти — у самых вулканических топей, где кровоточила земля, где дым стоял стеной, где воздух был как яд. Туда злых духов бросили — чтобы они погибли.

И надписи на стенах призрачных пещер были изучены и стесаны, туннели и дома — присвоены. И, может, все открытия, которые совершили кайны, живя без войн, — украдены, но этого уже никто не подтвердит…

VIII

Говорят, империя Минше первой осела, первой освоила письменность, первой научилась строить города, первой подчинила себе реки. Пока весь мир сражался на мечах и стрелах, на горе Минше приручили электричество и зажгли лампы. Миншеане прославились как строители и инженеры. И когда империя окрепла, воины ее выдвинулись в путь, чтобы преобразить бесплодный Запад: они снизошли с горы, достигнув неба, и решили подарить миру свою великую культуру. Они считали: кочевые племена на Западе — сплошь варвары и дикари.

Когда эту историю рассказывали старейшие, вест Шелл с сожалением произнесла:

— Но нас устраивал наш Запад. Наши глаза, — она посмотрела на Тана, — еще могли заглядывать за горизонт. И, заглянув за горизонт, мы поняли: на нас движется армия. И эта армия пришла в наш дом, чтобы указывать — как жить. На нашей земле… Которая, как их гора, дала нам всё. И наши предки натянули тетиву. Таков был наш ответ их «раю».

Варвары и дикари дали бой. И эти варвары и дикари сражались яростно, отчаянно — за земли своих предков, свою память, веру и традиции.

И хотя миншеане покорили Запад, вплоть до самого Востока, хотя возвели своим богам две сотни храмов на чужой земле и навязали свой язык, на их несокрушимость всегда отбрасывали тень всего лишь два процента суши и шесть процентов западного населения. Пока на севере гремели Вестеанские Бунты, народы, говорившие теперь на миншеанском языке, были непокоренными народами.

Запад стал жить под правлением «достигших неба». Жить неплохо. В облагороженных, разросшихся оазисах. В сети пещер с подземными озерами. Миншеане оставили огромное архитектурное наследие: и города, и монументы, и храмы-убежища… Эпоху их правления прозвали эпохой Расцвета.

— К сожалению, миншеане не обладали нашей зоркостью… — сказала вест Шелл. — И упустили из виду, что, поднявшись на свою гору, изгнали с той горы самого слабого тогда и самого жестокого затем врага.

— Что ж, — вздохнула вест Аи, — благодаря слепоте миншеан весь Запад утонул в крови…

Тан тяжело затих, когда мальчишки оживились:

— Это были они? белые демоны?

Старейшие переглянулись. И сказали:

— Они звали себя «кайнами». Но Запад говорил: «Вулканианцы».

IX

Рофир был полон… мест, несовместимых с жизнью. Вулканические топи — худшие из них. Там извергались большие и маленькие, высокие и низкие вулканы; лава трещала в щелях и разломах, изнывала в котловинах…

— В топях, — рассказывали старейшие, — постоянно рождалась земля… и двигалась, не успевая остывать.

— Над той землей, влажной и горячей, вибрировал от жара воздух, струились и рассеивались вулканические газы. А после извержений густой дым клубами вздымался до неба.

— Весь воздух на окраинах топей — смертельный яд…

— «Грязный» яд. От него мучительная смерть…

— Когда-нибудь вулканы там уснут и будет место, чтобы жить. А до тех пор… никто в трезвом рассудке даже не подумал бы приблизиться.

— Кайны были в трезвом рассудке. Но миншеане не оставили им выбора. Кайнов заперли на границе между вулканической топью и нашей степью.

— Это была наша степь. Мы не собирались ей делиться. Особенно с такими чужаками…

— Империя Минше привела с гор демонов — в наш дом.

— Кожа их была бела как кости…

В пять лет Тан представлял, что кайны — живые скелеты. Потому что не мог вообразить, как это — «белая кожа»… и с каждым словом старейших ему делалось всё страшнее.

— Скоро демоны узнали наши стрелы. Но, кроме стрел, еще была вода. Между их тонкой полоской живой почвы, которую они звали «Кайнэя»… и между нашими просторами пролегала бурная река. Святая Ален… «остужающая землю»…

— Иногда, когда лава доползала до степи и трава горела, Ален разливалась, чтобы потушить пожар. Мы поклонялись ей. Нет ничего страшней пожара в степи: огонь не прекращает пожирать траву и разрастаться… Но Ален тушила пламя. И помогала нам держать границы, когда кайны оказались по другую сторону.

— И никто из нас не думал, что однажды рофирянин найдет способ одолеть самую неуправляемую из всех стихий Рофира — воду, даже если его кожа — белая как кости.

X

Миншеане полагали, что сам Рофир истребит кайнов в лаве и дыму… Может, понадобятся годы, но в итоге — если не извержение, то пожар, а если не пожар, то воздух. Империя не стала пачкать руки. И, может быть, она ошиблась?

— Чтобы выжить в таком месте, кайнам нужно было что-то посерьезней, чем одна выносливость…

— Говорили, шестеро богов поцеловали белый лоб, а бог здоровья просто отвернулся… Но природа не глупа… и компенсировала кайнам слабость тел.

— В наших степях, где негде укрыться от солнц, мы получили глаза, чтобы смотреть и видеть. Кайнов, которых солнца жгли, боги одарили пугающим изобретательным умом…

— Ваши респираторы, ваши защитные очки и ваша походная форма, в которой вы пойдете в первый рейд, — всё это создали кайны еще тысячу лет назад…

— Миншеане оказали всем услугу. Они научили кайнов справляться с нашим новым миром — пепла и огня — до того, как все познали этот мир.

XI

Ночью Тан не спал. Он видел в надвигающемся дыме серую одежду, впавшие глаза за стеклами очков, лица, скрытые за респираторами и платками, обнаженные белые кости… Он закрывал глаза и вспоминал…

— У всех народов благородные девизы. Наш напоминает: «Честь над людьми и над богами». У детей саванны «Сила в земле». Пустынные народы «Безжалостней, чем буря». Миншеане верят: «Обгоняя ветер, обгоняешь смерть»…

— И только кайны говорили: «Завтра умирать»…

— И они умирали. Каждую минуту своей жизни.

— Это был самый малочисленный народ на всем Рофире.

— Народ, которому в итоге стало нечего терять.

— Поодиночке оба этих фактора опасны. Но вместе…

— Когда вас мало, вам нужно не только быть хитрее всех и мыслить наперед. Вам нужно быть жестокими. Настолько, чтобы каждый, кто смотрел вам в спину, боялся даже думать поднять нож.

— Про кайнов говорили: «На одно белое лицо приходится две тысячи смертей».

— И «не каждый убийца — кайн, но каждый кайн — убийца».

— Когда они восстали, наши бунты показались миншеанам песком в пустыне… Кайны напомнили бывшим кочевникам, что значит первобытный ужас — перед бурей. Они стали этой бурей, жесточайшими из всех живых, искусными и жадными — до мести и до крови. Их звали «северной чумой», сразившей Запад. После них остались сотни разоренных городов и горы трупов. Но сначала… сначала они пришли к нам.

— Когда вы поступите на службу… вам скажут: «Вы — их палачи. Вы были их глазами. На ваших стрелах кровь». Запомните одно: вашему народу, вашим людям, в отличие от кайнов, было что терять…

— Вы не увидите портретов кайнов в музее академии и не прочтете о них книг. Они погибли три столетия назад, и Запад вычеркнул их достижения из хроник. И теперь у каждого будет своя версия произошедшего.

— Вас будут стыдить за то, что ваши предки заключили с «ван сатуру» союз много веков назад. Но всё, что вы, вестеане, услышите о кайнах, когда вас призовут, — придется поделить на три.

— Кайны — это те, благодаря кому мы живы.

— И может, если этот мальчик, которого нашли в рейде, и правда кайн… он в итоге спасет не меньше жизней, чем заберет.

I

Каждый день до шести лет Тан видел на стене, за алтарем, каким раньше было небо. Молочно-бежевое, раскаленное от жара, разлитое над степью, в золоте двух солнц, словно сотканных из света и огня.

Старейшие часто садились на колени перед своей единственной святыней в большом, просторном зале. Они смотрели на дом — утраченный. И в выражении их лиц даже ребенком Тан замечал что-то такое, что заставляло его отходить и отдавать пространство…

Тысячелетиями вестеане проливали кровь за свою землю. И чтобы уберечь ее, однажды вождь продал глаза и стрелы собственного племени белым чужакам.

Степи занимали всего два процента суши, но этим двум процентам не было конца и края. И без конца и края теперь тянулась выжженная пустошь. Степи сгорели первыми, и Тан родился в скорби целого народа.

Но в пять он этого не знал, и после рассказа старейших ему впервые снился сон о гибели его земли.

II

Сначала Тан увидел небо. Белое от зноя. Затем солнца — одно крупное и желтое, второе — меньше и рыжее. Затем степь, пронизанную светом. Трава шуршала… нет, она почти звенела… Ветер пробегал по ней волнами, и Тан чувствовал, как ломкие, иссушенные, тонкие травинки тычутся ему в ладонь, щекочут пальцы… пахнут солнцем. Тан почему-то помнил терпкий, сладкий запах, которого он никогда не знал.

На горизонте появился офицер. Кожа его была неестественного и пугающего цвета… Тан задержал взгляд на чужом плече, как будто оказался рядом, как будто тронул это плечо пальцами. И офицер обернулся.

Но Тан не разглядел его — всё растворилось в дыме, как в капле чернил, упавшей в воду. Тан испугался глаз, которые продолжили смотреть, он знал: они продолжили смотреть. Он чувствовал взгляд на себе, хотя сам ничего уже почти не видел…

Всё меркло. Тан поднял голову… Дым стягивал небо. Сгущался, тяжелел. Он становился всё плотнее и ниже.

А потом небо обрушилось.

Тан проснулся от того, что дернулся — в попытке убежать. Он в панике раскрыл глаза, вокруг… стояла тьма.

За окном знакомо выла буря, хлестала по стеклу песком… Тан сжимал руками простынь. Он притаился и прислушался… из-за навязчивого ощущения, что силуэт из сна где-то поблизости… и вдруг Тан понял, что способен двигаться.

Он вскочил с постели и рванул к выходу. Вылетел в арку, зацепившись за косяк рукой вслепую. Босиком он простучал по ледяному полу коридора и чуть не свалился вниз с завитой лестницы. Он замедлился: ступени были слишком велики для его ног…

Затем он бросился в просторный светлый зал, и только там, наконец-то окруженный светом, он осел на колени, задыхаясь от бега и ужаса.

В разжавшемся пространстве, под высоким сводом, его фигура, маленькая и худая, потерялась. И он застыл… перед единственной святыней племени.

Степь колосилась, как и прежде, и ее заливали золотом два солнца.

III

Тан лежал на одной из шкур, устилавших каменный пол зала, и упрямо, почти не мигая, смотрел на степь перед собой. Его глаза беспрестанно, тщательно обследовали каждую травинку, каждый мягкий луч в изгибе облаков.

За его спиной, у входа, словно в зияющей темной дыре, кто-то остановился, и пальцы Тана сжали бежевую шерсть. Он побоялся сделать вдох, чтобы хоть как-то себя обнаружить… И поэтому, только поэтому он резко и со злостью поднялся на руках и обернулся.

О женщинах степного народа говорили, что они бесстрастней и безжалостней, чем их мужчины. Голос вест Шелл отразили стены.

— Аратжин.

Тан отвернулся. Он сел, опустив голову повинно, сжал колени пальцами и продолжил смотреть на степь — как на всё, что знал, и как на всё, что для него существовало.

В пять ему было некуда бежать за утешением, лишь к этой степи. Тан — сын племени и сын предков больше, чем ребенок собственных родителей, больше, чем ребенок в целом.

В пять он уже смирился с мыслью, что существуют правила и что придется подчиняться этим правилам, записанным в «военном кодексе», всегда. И он, конечно, знал про комендантский час… Он мог покинуть постель, только если грозила опасность.

Но она грозила.

Уверенность мальчишки, которого привел к двум солнцам сон, заставила вест Шелл тоже поднять глаза на степь. Какое-то мгновение она не двигалась. Всё в ней застыло, даже взгляд. Затем она подошла ближе к Тану.

Позвала тише:

— Аратжин…

Тан дышал отрывисто, со злостью.

Старейшая опустилась рядом на колени. Она сказала:

— Посмотрите на меня.

Но Тан не мог.

Старейшая добавила спокойно:

— Это приказ.

Тан стиснул зубы. Он полоснул по ней глазами — с яростью, с отчаянием. Он подчинился. Но в эту секунду выглядел он так, как будто его вынудили выпустить из рук веревку, хотя с помощью той веревки он держал свой мир — чтобы тот не сорвался в пропасть.

Тан ждал, что старейшая отдаст команду «вольно», но та всматривалась в его лицо пристально и долго, а невидимая «веревка» продолжала скользить между его ладоней. Он сжал кулаки.

В конце концов, что-то увидев в нем, старейшая остекленела. Ее тонкие губы разомкнулись, и она первой отвела глаза. Когда Тан вновь уставился на степь, старейшая сжала обереги на груди.

Да, о женщинах степного народа говорили, что они бесстрастней и безжалостней, чем их мужчины… И эта женщина не стала щадить Тана, тихо сказав ему:

— Вам предстоит стать офицером. Вы увидите еще много плохого… и во сне, и наяву. Такое ваше бремя — видеть.

Тан видел… видел, как исчезли его степи, видел, как упало на них небо. Но сейчас они были в порядке. Они были в порядке, пока Тан на них смотрел.

Старейшая поднялась. И с высоты роста произнесла:

— Вас напрасно успокаивает этот вид. Нашей земли больше нет. От нее остался только пепел…

Нет, степи… Пока Тан на них смотрел…

В бессильной злобе слезы обожгли ему лицо. Он не издал ни звука.

Старейшая сказала:

— Не плачьте, аратжин, это мешает взгляду. Вам придется видеть, вам придется знать, вам придется работать с тем, что есть…

Тан выпустил — погибшее и похороненное — из-под контроля своих глаз.

Старейшая сказала:

— Ступайте. Комендантский час.

И в этот раз ее слова не встретили сопротивления.

Неровным шагом Тан добрел до спальни, прошел мимо коек, на которых лежали мальчишки — «будущее племени». Он лег в постель и долго вглядывался в темноту.

IV

Вест Шелл потеряла степь еще ребенком. Когда племя получило весть, все осознали, что теперь заперты в военно-городском корпусе, как в клетке, может быть — навечно, может быть — до самого конца. Отчаянье и злость… но волевое, твердое желание что-то исправить — вот что она помнила, вот что увидела сегодня, когда Тан поднял на нее влажные глаза.

Тан ничего ей не сказал, но она поняла… В ту ночь ему приснился сон, как умирает степь.

V

— Аратжин вест Саен… — тихо позвала вест Шелл.

На следующий вечер она сидела на коленях в том же зале, среди тихих и занятых людей. Тан снова расставлял солдат, отдав им приказ отправляться в степи. Лин снова наблюдал.

Тан обернулся. Вест Шелл жестом пригласила его сесть. Тан взглянул на свою каменную армию, затем — на старейшую. Как будто у него был выбор… Он поднялся неохотно, но затем… что-то переключилось в нем, смягчилось. Что-то его заворожило.

Он заметил: вест Шелл держала шар. Пока Тан подходил, ему показалось, что внутри этого шара всё двигалось и отзывалось на каждый его шаг.

— Наш Рофир, — объяснила она. — Так он выглядит для звезд.

Вест Шелл склонила голову в почтении и передала Тану шар. Двумя руками в две руки. И он — не представляя звезд и космоса — представил, какая хрупкая и маленькая у него планета. Она целиком уместилась в его ладонях. Он побоялся уронить ее и сжал. У него возникло чувство… будто он, как ночью, не имеет права отпустить…

Вест Шелл накрыла руки Тана своими и сказала:

— Вот так… Держите же покрепче, аратжин. Рофир суровый и скупой, и очень болен, но другого у нас нет… Тысячелетия назад он позаботился о нас: раскинул степи посреди пустынь. Теперь, когда всё умирает, придется нам заботиться о нем.

VI

Весь вечер, сидя рядом с Лином, Тан, зачарованный оптическим обманом, всматривался в рыжие, песчаные разводы камня, словно в облака, гонимые ветрами: они закручивались в вихри и струились, но главное — они всё время двигались, едва Тан склонял руку или голову.

Усерднее всего Тан с Лином высматривали на поверхности «планеты» степи. Они напрягали глаза изо всех сил, вертели шар, отдаляли и приближали к себе… Но скоро оказалось, что с неба, пусть воображаемого, тоже не видно землю, как с земли — не видно неба. Только густые, перекрученные облака, только вог¹, стоящий над вулканами, и дым, нависший над погибшими степями…

Как и велел кардинал, Тан больше не пропустил ни одной тренировки. Даже когда по корпусу разнеслась несправедливая и скверная новость, что кайн тоже будет обучаться.

Но Тан твердо решил: кайн ему не помеха. Дар провиденья не помеха. Тан убедил себя, что не боится и что может отказаться. Он даже придумал грандиозный план: стать самым главным во всем альянсе — маршалом (или, как раньше говорили, императором); забрать себе всю армию, всех солдат, — и победить в «войне», которой шел уже четвертый век.

Вот только в пять Тан едва понимал, с чем придется «сражаться», и что ему, вестеанину, ни за что не позволят занять такой пост даже мысленно. И уж точно в самых кошмарных снах Тан не предвидел, что этот дар, как и кайн, никогда его не оставят, и что однажды он испугается потерять их почти так же сильно, как и Рофир.